Работать, работать и еще раз работать

Компульсивность в работе

Компульсивность в работе, проявляющаяся в чрезмерном трудовом энтузиазме и повышенной результативности ценой отказа от близких отношений и свободного времени, — один из восьми диагностических критериев обсессивно-компульсивного расстройства личности. 
 
«Это очень коварная разновидность компульсии, поскольку она окупается», — сказала Мишель, владелица фирмы по созданию сайтов из Остина в Техасе. Общество соблазняет вас призраком богатства и признания за самоотверженный труд. Мало найдется компаний, где сотрудников просят не перерабатывать, и лишь немногие родители посоветуют своему ребенку-студенту отказаться от программ углубленного изучения и не приукрашивать свои достижения в резюме. Обычно происходит обратное. Считаться трудоголиком и мастером многозадачности — это предмет гордости в Америке XXI в. «В нашей культуре, — полагает Мишель, — пытаться избавиться от трудоголизма — все равно что рассчитывать остаться трезвым в баре». 
 
Семена невыносимой тревоги, возникающей у трудоголика, если он занят чем угодно, кроме работы, были, скорее всего, посеяны еще в детстве. Особенно это характерно для определенной социальной группы (не ниже среднего класса, образованные родители, проживание в крупном городе или его пригороде), где «дети постоянно должны быть чем-то заняты и продуктивны»,  отмечает Мишель: «Просто безумие какое-то!» Самых маленьких записывают на курсы младенческой йоги и «развития музыкального восприятия», устраивают совместные игры с другими такими же детьми, водят их в музеи и центры знакомства с науками. «Это продолжается в школе, где их жизнь расписана по минутам». Лишь в редких случаях это занятия ради самого предмета, тем более ради связанного с ним удовольствия. (Помните, если побудительным мотивом поведения является тревога, а не радость или другая положительная эмоция, такое поведение считается компульсивным.) Если окажетесь на тренировке внеклассной секции футбола или баскетбола, спросите детей — особенно сидящих на скамейке запасных, — почему они сюда ходят. Ответы «мне нравится футбол» и «я люблю баскетбол» далеко уступают по популярности варианту «Мне нужны дополнительные занятия, чтобы поступить в колледж». 
 
Если родители больше самого ребенка хотят, чтобы он учился музыке, был волонтером, собрал спортивную команду, руководил дискуссионным клубом и редактировал ежегодник, налицо проявление их тревоги и компульсии, передаваемых «по доверенности». Обусловленная тревожностью компульсивность в работе появилась у Мишель в начальной школе. «Я постоянно пыталась привлечь к себе внимание, получая прекрасные отметки. Я усвоила: ты чего-то стоишь, только пока чего-то добиваешься. В колледже я подрабатывала официанткой, а там чем быстрее двигаешься, тем больше успеваешь и больше получаешь». 
 
Чтобы свести к минимуму время отдыха, когда в тревоге ей казалось, что тело пытается выпрыгнуть из кожи вон, она назначала дела впритык одно к другому и была вынуждена, едва окончив одно, хвататься за следующее. «Я постоянно куда-то спешила, — рассказывает Мишель. — Присев перед телевизором посмотреть фильм, тут же вскакивала. Я не могла просто сесть и расслабиться. Не могла смотреть телевизор, если попутно не занималась чем-нибудь еще. Не могла читать, если чтение не было связано с работой или учебой и не выглядело полезным. Даже на каникулах я следила, чтобы мы были постоянно чем-то заняты, и вечно говорила, что хватит сидеть, пора на пляж, на теннис или на экскурсию». Ощущение, что «все в порядке», движущее людьми с обсессивно-компульсивным расстройством, не приходило к Мишель с выравниванием фотографий или повторением волшебных цифр. Его давало только погружение в работу. 
 
Когда нет работы, тревога переполняет каждую клеточку жертвы компульсии — узнала я одним солнечным сентябрьским утром. Я ехала в Вест-Пойнт пообедать с Брюсом в историческом отеле Thayer, монументальная каменная громада которого возвышается над легкоатлетическими площадками военной академии. Мы сели за столик, откуда открывался потрясающий вид на реку Гудзон. 
 
Уже ребенком Брюс работал компульсивно, испытывая потребность обойти брата и добиться внимания родителей и других взрослых. «Что бы он ни сделал, я должен был сделать лучше», — вспоминал он. Все началось, когда брат стал бойскаутом младшей дружины. Брюсу не хватило нескольких недель до проходного возраста, и обида подстрекнула его к соперничеству. Если команда брата участвовала в сборе макулатуры (да, были времена, когда никто не сортировал мусор и макулатурой занимались бойскауты!), не имеющая официального статуса ватага Брюса обходила всех — у него сохранилась фотография, где он балансирует на вершине трехметровой кипы. В средней школе он уже возглавлял местные молодежные объединения, группы юных христиан, политические союзы, отряды бойскаутов — «абсолютно все школьные объединения, кроме ассоциации девочек-легкоатлеток». Это был его персональный «Век тревоги» — почти физический страх, проистекающий из сомнения: «Моя жизнь действительно что-то значит? Останется ли в этом мире какая-то память обо мне?» Он прошел отбор в бейсбольную, футбольную и баскетбольную команды. Его фотографии 66 раз появлялись на страницах школьного ежегодника. Он нашел способ оставить свой след. 
 
По окончании юридического факультета он устроился на работу в контору окружного прокурора в сельской местности. «Я засиживался на работе до двух-трех часов ночи, — вспоминал Брюс. — Шел в пустой зал судебных заседаний и раскладывал двадцать три пачки судебных дел по двадцати трем стульям присяжных, поскольку вел двадцать три дела одновременно… Так я заслужил положение в наших кругах. Я гордился, что работаю дольше, упорнее, изобретательней, лучше и быстрее любого другого в нашей конторе». Погоня за признанием и деньгами — «вот чем я жил с восьми лет. Я создал образ сверхкомпетентного, суперуспешного, могущественного, всеми уважаемого профессионала. И добился соответствия этому образу». 
 
Компульсивная работа привела к тому, что жена подала на развод. «Но я продолжал таскать домой полный портфель бумаг, — делился воспоминаниями Брюс. — Когда вторая жена сказала, что нам нужно переехать настолько далеко от моего офиса, чтобы я не мог работать до десяти вечера каждый будний день, а также в выходные, я осознал: мой мозг должен быть полностью загружен, даже если в результате я не разбогатею настолько, чтобы устилать купюрами футбольные поля. Дело не в награде, а в том, чтобы все время давать мозгу работу. Мне нужна была постоянная мыслительная деятельность. Иначе я чувствовал себя опустошенным». Его буквально трясло, когда он не работал, словно он бы разрушил всю свою жизнь, совсем немного сбавив обороты. 

У меня ритуалы, у тебя компульсии

В  определенных  ситуациях  компульсивное  поведение  не  только  далеко  от  патологии,  но  и является  настолько  обыденным,  что  остается  незамеченным.  Мы  называем  такие  формы поведения  культурообусловленными  ритуалами.  При  взгляде  извне  культуры,  которая  их породила, они могут показаться, скажем так, любопытными  — в антропологическом смысле — или даже будут восприняты как проявление ОКР, как предполагали исследователи еще в 1990-х гг.  В  1994  г.  в  знаковой  статье,  опубликованной  в  журнале  Американской  антропологической ассоциации Ethos,  Сири  Далэни  и  Алан  Пейдж  Фиш  заявили,  что  черты,  «характеризующие ритуалы…  также  определяют  психиатрическое  заболевание  —  обсессивно-компульсивное расстройство»,  и  что  у  ритуалов  и  ОКР  имеется  «общий  психологический  механизм».  Идея сходства  культурообусловленных  и  религиозных  ритуалов  с  ритуалами  людей,  борющихся  с компульсией, восходит, по меньшей мере, к Фрейду, утверждавшему, что в обоих случаях люди испытывают  болезненную  тревогу,  если  не  выполняют  ритуал,  а  при  выполнении  проявляют крайнюю педантичность. Ритуалы, писали Далэни и Фиш, «носят принуждающий характер». 
 
Но являются ли они проявлением ОКР? На первый взгляд, сходство несомненно. Рассмотрите любую культуру, которая вам нравится, экзотическую или близкую вам. Например, ритуальное омовение,  миква,  которое  ортодоксальные  иудейки  считают  обязательным  для  восстановления своей  «чистоты»  после  менструации  или  родов,  или  ритуальные  свечи  шаббата,  которые умеренно  приверженный  вере  иудей  неукоснительно  зажигает  каждую  пятницу  с  заходом солнца.  Причастие,  принимаемое  ревностным  католиком  во  время  мессы,  или  намаз,  который пять  раз  в  день  совершает  мусульманин,  обратясь  лицом  к  Мекке.  Из  области  экзотики: непальские  шерпы,  чтобы  задобрить  демонов  и  заставить  их  уйти,  расставляют  в  строгом порядке в виде четырех концентрических кругов 100 крохотных глиняных моделей святилища, 100  печеных  лепешек,  100  масляных  ламп  и  100  фигурок,  слепленных  из  теста.  Гуджары  — представители  этнической  общности,  проживающей  на  территории  индийского  штата Уттар-Прадеш,  —  пытаются  отвести  от  себя  беду  совершением  ритуального  омовения  и очищения,  сопровождающегося  жертвованием  богам  черного  риса,  черного  кунжута,  черных цветов,  жженого  ячменя  и  семи  черных  коров  и  последующим  семикратным  обходом  образа божества против часовой стрелки. Племя американских индейцев зуньи проводит ритуал шалако, чтобы  попросить  у  богов  дождь, здоровье  и  благополучие.  Участники  совершают  ритуальные подношения  в  шести  местах  вокруг  деревни,  шесть  раз  затягиваются  особой  сигаретой  и развеивают  ее  дым  в  шести  направлениях  согласно  своей  системе  сторон  света.  Далее присутствующие  наблюдают,  как  шесть  фигур  в  масках  заходят  в  шесть  домов,  где  будут танцевать и распевать песнопения под шестидольный ритм. 
 
Думаю,  Шэла  Найсли  —  убежденная,  что  числа  «четыре»,  «восемь»  и  «шестнадцать» обладают  особой способностью  отгонять  несчастья,  —  прекрасно  понимает,  что  должны  были чувствовать индейцы зуньи, если заставить их прервать ритуальное курение после пяти затяжек или молиться богам в сопровождении пятидольного ритма. Сила ритуала мгновенно улетучилась бы,  как  воздух  из  проколотого  шарика,  и  верующие  остались  бы,  в  лучшем  случае, взвинченными,  неудовлетворенными  и  растревоженными.  Подметив  подобные  черты  сходства между ритуалами и патологическими компульсиями, Далэни и Фиш сделали вывод, что ритуалы, «не имеющие культурной обусловленности… должны считаться симптомами ОКР». Более того, добавляли  они,  «все  виды  симптомов,  на  основании  которых  ставится  диагноз  ОКР», 
наблюдаются в описаниях ритуалов любой культуры. 
 
Отсутствует  лишь  один  —  но  важнейший  —  симптом.  Как  вы  помните, обсессивно-компульсивное  расстройство  эгодистонно.  Навязываемые  им  требования  настолько расходятся с тем, что, как больной прекрасно знает, является правдой (наступив  на  трещину в асфальте, невозможно обрушить гибель и несчастья на свою семью), что ощущаются как нечто стороннее,  как  результат  вторжения  в  разум,  а  не  собственное  его  порождение.  Напротив, требования ритуала воспринимаются как обоснованная и, в силу погружения в культурную среду и  воспитания,  неотъемлемая  часть  самого  себя.  Даже  участники,  несколько  сомневающиеся  в целесообразности  ритуала,  находят  в  нем  успокоение.  До  самой  смерти  моя  тетушка благожелательно  терпела  мои  докучливые  расспросы,  зачем  она  зажигает  свечи  шаббата. 
 
Разумеется,  Эвелин  не  думала,  что  Господь  поразит  ее  молнией,  если  она  пропустит пятницу-другую.  «Я  бы  чувствовала,  что  это  неправильно,  —  говорила  она.  —  Если  бы  я  не зажгла  свечи,  то  весь  вечер  меня  бы  не  покидало  ощущение,  что  я  что-то  не  сделала.  Словно наблюдала  бы  за  собой  извне  своего  тела  и  ждала,  когда  эта  женщина,  на  которую  я  смотрю, распахнет дверь, раз уж она ее отперла, повесит трубку телефона, завершив разговор, — словом, сделает  дело,  которое  прямо-таки  напрашивается».  Это  все  равно,  что  услышать  троекратное «соль»  в  начале  Пятой  симфонии  Бетховена,  объясняла  она:  испытываешь  настоящую потребность  услышать  последующее  разрешение  в  «ми».  Без  еженедельного  ритуала  она  бы страдала от чувства незавершенности, ее бы постоянно царапала  мысль, что она что-то упустила. Тед  Уитциг,  ведущий  семинара  по  религиозной  скрупулезности  —  разновидности  ОКР,  — высказал твердое убеждение, что даже «крайнее религиозное рвение», с которым исполняют ритуалы глубоко верующие люди, порождается не тревожностью, а  исключительно  религиозностью  и  ревностным  служением.  Это  источник  «смысла  и  цели существования».  Я  стояла  на  своем,  поскольку,  наблюдая  за  собственными  верующими родственниками  и  друзьями,  составила  впечатление,  что  по  крайней  мере  часть  их  действий продиктована  тревогой,  которую  они  опасались  почувствовать, не  делая этого.  Попробуйте встать между матерью иудейского семейства и ее свечами шаббата за минуту до заката! Уитциг пошел на уступку: «Что ж, если попытаться помешать человеку сделать что-то, типичное для его конфессии, то тревога будет вполне нормальной реакцией». 
 
Ученые обнаружили нечто подобное в ритуалах. Поскольку ритуалы дают чувство контроля над  хаосом  и  непредсказуемостью  мира,  они  веками  формировались  с  той  же  целью,  которой служат  компульсии,  —  с  целью  контроля  тревожности.  То,  что  они  этому  способствуют, становится очевидным, когда мы не только выполняем предписания для определенных периодов жизни — крещение, бар-мицву, венчание, — но кидаемся искать в них утешение во внезапных трагедиях,  раскалывающих  наш  мир,  словно  молния  ясное  небо.  Майкл  Нортон  и  Франческа Джино  из  Гарвардской  школы  бизнеса  предложили  247  добровольцам  письменно  рассказать  о смерти  кого-то  из  близких  или  о  разрыве  значимых  отношений.  Половина  участников  писали только  о  событии,  а  другая  половина  —  еще  и  о  ритуалах,  к  которым  прибегали,  чтобы справиться с потрясением, причем вторые испытывали менее жестокие терзания. Они, например, реже говорили, что без утраченного человека «жизнь стала пустой», и чувствовали себя не столь беспомощными  и  бессильными,  как  сообщили  Нортон  и  Джино  в Journal  of  Experimental Psychology:  General в  2014  г.  Одна  респондентка  рассказала,  что  играла  песню  «Я  безумно  по тебе скучаю» (I Miss You Like Crazy). Другой написал, что держал строгий траур первую неделю после  смерти  матери,  а  теперь  читает  кадиш  на  каждую  годовщину:  «Она  скончалась  21  год назад.  Я  буду  делать  это  до  самой  смерти»,  —  пообещал  он.  Участие  в  подобных  ритуалах, утверждали  ученые,  «служит  компенсаторным  механизмом  для  восстановления  чувства контроля после утраты». Люди прибегают к ритуалам, компульсивно или нет, чтобы создать или укрепить ощущение,  что властны над своей судьбой. Хотя бы немного властны. 
 
Едва  ли  это  патология  —  не  более  чем  компульсивное  стремление  Бьянки  поддерживать порядок  в  своем  мире.  Наоборот!  Ритуалы  имеются  во  всех  культурах,  следовательно,  людям свойственно придумывать и исполнять их, точно так же, как свойственно создавать и усваивать язык.  Конкретное  содержание  ритуала,  как  и  языка,  определяется  окружением,  в  котором  мы оказались, но существующие нейронные сети помогут закодировать любой проводимый ритуал. 
 
И  эта  естественная  настроенность  на  ритуал  может  обернуться  самым  настоящим обсессивно-компульсивным  расстройством.  Но  объявлять  слабо  выраженные  компульсии психическим  заболеванием  —  грубейшая  ошибка.  Подобно  культурообусловленным  ритуалам, слабые  компульсии  преображают,  упорядочивают  наш  мир  и  дарят  ощущение,  что  мы  можем управлять  хотя  бы  крошечной  его  частицей.  Потребность  действовать  определенным  образом, чтобы  снять  тревогу,  не  есть  проявление  патологии.  Это  свойство  человеческой  природы  — точнее, того, что значит быть человеком в наш век тревоги. 

Отрывок из книги Шэрон Бегли  "Не могу остановиться: Откуда берутся навязчивые состояния и как от них избавиться"

«Философию и предметы, известные под названием «гуманитарных», по-прежнему преподают так, как если бы Дарвина никогда не было на свете»

Ричард Докинз