Будущее капитализма

Роботы на производстве

Как и театр на Бродвее, капитализм объявляли мертвым бессчетное число раз — в моменты глубокой депрессии или на пике инфляции. Однако есть и те, кто утверждает, что если капитализм сумел пережить неоднократно повторявшиеся финансовые потрясения XX века и Великую депрессию 1930-х годов, то его способность к регенерации преодолеет все. Капитализм, говорят эти люди, вечен. А что, если они ошибаются? Ни одно дело рук человеческих не длится вечно. Отчего же следует вечным считать капитализм? Что, если его регенеративная способность вдруг исчезнет сама собой? Ведь меняется же сегодня до неузнаваемости каждый из ключевых признаков капитализма, от собственности, капитала и рынков до денег.
 
Результаты их трансформации непосредственным образом скажутся на владении собственностью, на выполняемой нами работе, на оплате труда, на потреблении, на инвестировании, размещении капитала и борьбе между топ-менеджерами, наемными работниками и акционерами; наконец — на подъеме или упадке стран во всем мире.
 
В 1990 году в нашей книге «Метаморфозы власти» мы исследовали роль всех четырех факторов — собственности, капитала, рынков и денег — в отношении к власти. Теперь мы сосредоточимся на переменах, которые произошли с тех пор в каждой из этих областей, переменах, которые бросают вызов не только нашему личному благосостоянию, но выживанию самого капитализма. Картина, которая при этом вырисовывается, способна равно потрясти и его сторонников, и противников.
 
Автомобили и камеры

Начать лучше всего с собственности, поскольку она порождает капитализм и на ней он базируется. Сегодня то и другое изменяется, превращаясь в нечто новое и неведомое. Собственность часто описывали и продолжают описывать как «вещь или вещи, принадлежащие кому-либо». Но словари могут ошибаться, и собственность никогда не была просто «вещью» или «вещами». Блестящий перуанский экономист Эрнандо де Сото в фундаментальной книге «Тайна капитала» показал, что независимо от того, насколько материально осязаемой является собственность, она всегда имеет неосязаемый аспект.
 
Дом, автомобиль или камера не являются «собственностью», если не защищены законом и социальными нормами, если кто-то может лишить вас их в любой момент или использовать в своих целях. В богатых капиталом странах, кроме защищаемых законом прав и правил владения, существует система, помогающая превращать собственность в инвестируемый капитал, что, в свою очередь, стимулирует экономическое развитие и создание богатства.
 
Эта система состоит из широкой, постоянно обновляющейся базы знаний, в которой перечислено, кто чем владеет, которая отслеживает сделки, обеспечивает ответственность за заключенные контракты, предоставляет информацию для выдачи кредитов, а также распространяется на все государство, позволяя бизнесу не ограничиваться местными рамками. Все это увеличивает ценность собственности. Как пишет Сото, в бедных странах таких универсальных информационных систем не существует.
 
Таким образом, нематериальные аспекты, а не только физические, определяют собственность и придают ей ценность. Основываясь на этом, де Сото предлагает осуществить важные политические перемены, чтобы помочь в распространении и усилении капитализма в экономически отсталых странах. Основываясь на той же посылке, но сделав еще один шаг вперед, применив ее к самым передовым экономикам, мы увидим, что современная наукоемкая система богатства ставит под вопрос само понятие собственности, а вместе с ней и капитализма.
 
Неприкасаемые

Неосязаемости, которые мы приписываем к материальной собственности, быстро множатся. Ежедневно появляются новые законодательные прецеденты, новые записи о недвижимости, новые данные о сделках и т. п. Таким образом, каждая единица материальной собственности содержит все больший компонент неосязаемости. Короче говоря, в передовых экономиках степень неосязаемости в базе собственности общества стремительно увеличивается.
 
Даже производственные гиганты индустриальной эпохи зависят сегодня от постоянно растущего уровня квалификации, научных открытий и изобретений, умного менеджмента, рыночной сметки и др. Их усовершенствованные сборочные линии оснащены цифровыми составляющими, постоянно обменивающимися данными. Их персонал постоянно пополняется новыми сотрудниками, которые зарабатывают на жизнь благодаря тому, что думают. Все это меняет пропорциональную значимость материальных и нематериальных компонентов в базе собственности в пользу последних.
 
К этому следует добавить то, что можно назвать «двойной неосязаемостью», — то есть неосязаемости, добавляемые к собственности, которая изначально является нематериальной. Те, кто в 2004 году собирался приобрести акции «Google», готовы были к покупке акций компании, чья собственность и операции были почти полностью нематериальными и защищались тоже нематериальными компонентами. Инвесторов в программное обеспечение «Oracle» или в информационные рынки, онлайновые аукционные сайты, модели бизнеса и прочее ничуть не беспокоит, что они вкладывают средства не в сырьевые материалы, домны, угольные шахты, железнодорожный сайдинг или трубы.
 
Собственность предстает в двух разных формах. В одной неосязаемость сопровождает некую материальную основу. В случае «двойной неосязаемости» она сопровождает другую неосязаемость. Сегодня у нас даже нет слова для различения собственности по этим двум классам. Объединение их — и быстрый рост такого объединения — позволяет понять сущность массивного увеличения неосязаемости, которое сопровождает прогресс наукоемкой системы богатства.
 
Фетиш прикосновения

Сегодня в Америке собственность на удивление менее «прикасаема», чем принято думать. По данным Института Брукингса, уже в 1982 году неосязаемая собственность даже в таких областях, как добывающая промышленность и машиностроение, составляла 38 процентов их совокупной рыночной стоимости. Десять лет спустя — все еще задолго до появления и краха компаний, работающих через Интернет, — неосязаемый компонент составлял 62 процента — почти две трети всей стоимости. Эти удивительные цифры, однако, еще не предвещали того, что ожидало нас впереди. Во время падения фондового рынка в конце 1990-х годов инвесторам рекомендовали вкладывать средства в безопасную недвижимую собственность. Что бы ни говорили на Уолл-стрит насчет «возвращения к фундаментальности», все передовые экономики неуклонно движутся в сторону «неприкасаемых».
 
Ключевой причиной тому является ускорение — перемена в нашем отношении к глубинной основе времени. Укорачивание жизни продукта, устаревание техники, временный характер рынков требуют от компаний постоянного обновления. Вот что пишет автор книги «Нематериальные активы» Барух Лев, профессор финансово-бухгалтерского дела Нью-Йоркского университета: «Жизнь и смерть корпораций сегодня зависят от инноваций», а это означает «значительный рост неосязаемостей».
 
Кроме всего прочего, инновации заразительны. Передовые фирмы заставляют другие не отставать. Даже небольшие низкотехнологичные сырьевые компании вынуждены приспосабливаться и реконструировать IT-системы, общаться по электронной почте, выходить для связи с партнерами в Интернет, заключать электронные сделки и заниматься исследованиями. Иначе говоря: дематериализуйся или умри. Чтобы выжить в сегодняшних условиях, умные компании систематически сдвигаются к производству продукции с растущей прибавочной стоимостью. Эта стратегия тоже требует все больше информации, знания и прочих неосязаемостей.
 
Более того, менеджеры, привыкшие действовать по старинке, все чаще сталкиваются с незнакомыми социальными, политическими, культурными, юридическими, экологическими и технологическими проблемами, все более сложными и быстро меняющимися. Первым шагом к решению новых или необычных проблем является обращение к нематериальным данным, информации и знанию. Надо также отметить тот факт, что, по словам стэнфордского экономиста Роберта Холла, во всех передовых экономиках «на произведенный товар… затрачивается все меньше потребительских средств». И наоборот, «сбыт сдвигается в сторону услуг, которые становятся все более дорогими». В эту сферу включаются такие области неосязаемости, как здравоохранение и образование, СМИ, индустрия развлечений и финансовые услуги.
 
И, наконец, есть еще одна, более существенная причина для ожидания того, что оба типа неосязаемости — одинарной и двойной — будут занимать все большую часть базы собственности общества. Причина этому проста: как мы уже видели, быстро умножающиеся неосязаемости по своей сути безграничны. Один только этот факт набрасывает удавку на шею капитализма.
 
Положение об ограниченном предложении представляет собой основу капиталистической экономики. Нет более священного капиталистического «закона», чем закон спроса и предложения. Но если неосязаемости обоих типов являются неисчерпывающимся ресурсом, то сможет ли максимально нематериальная экономика сосуществовать с капитализмом? Насколько неосязаемой может стать основа экономики, оставаясь при этом капиталистической?
 
Конь и песня

По мере того как база собственности становится все более нематериальной и тем самым безграничной, все большая ее часть выпадает из конкуренции.
 
Продукты знания, как мы видели, могут использоваться миллионами людей одновременно без уменьшения этого ресурса. Бесплатная загрузка песен из Интернета никак не сказывается на самой музыке.
Эта перемена имеет последствия, разрушающие всю систему. Целым отраслям промышленности грозит гибель из-за того, что новые технологии делают бесполезными традиционные меры защиты интеллектуальной собственности — авторское право, патенты и торговые марки, на чем базировалось само их существование.
 
Медийные корпорации обнаруживают, что их фильмы и музыка постоянно копируются пиратами и свободно циркулируют в Интернете. Фармацевтические фирмы, затратив сотни миллионов на исследование и тестирование нового лекарства, видят, как пираты, не затратив ни цента на его создание, продают его за бесценок. Товары, на рекламу которых компании-производители тратят огромные деньги, копируются вплоть до фирменных этикеток и продаются на улице с тележек. Фирмы сетуют на то, что невозможность защитить свои брэнды тормозит инициативу разработчиков и может разрушить их бизнес.
 
Целые армии юристов в дорогих костюмах и лоббистов сражаются с революционным осуждением, но их предложения революционными назвать никак нельзя. Их действия представляют собой всего лишь попытки продлить действие вчерашнего законодательства эпохи Второй волны и приспособить его к вызовам лавинообразно рождающихся новых технологий Третьей волны.
 
«Юристы занимаются бесконечной растяжкой старых моделей», — считает Юджин Волок с юридического факультета Лос-Анджелесского университета Калифорнии. Однако ясно, утверждает он, что «какой бы яростной ни была эта битва, собственность становится все более, а не менее нематериальной, а значит, ее все труднее защитить».
 
Это обстоятельство вполне устраивает Джона Перри Барлоу, бывшего автора текстов группы «Grateful Dead», а ныне лидера движения против дальнейшего распространения защиты интеллектуальной собственности. «Некоторые умные люди, — говорит Барлоу, — считают, что нет разницы между тем, чтобы украсть коня и украсть песню».
 
В качестве собственности конь материален и является объектом конкуренции. Песня — ни то, ни другое. Миллионы людей не могут одновременно оседлать одну и ту же лошадь. Но, как утверждает Барлоу, песня «хочет» быть свободной, и композиторы не должны зависеть от гонораров за копирайт, чтобы зарабатывать на жизнь.
 
Барлоу и его сторонники рассматривают расширение авторского права и других средств защиты как часть большой и зловещей стратегии фирм-гигантов с целью навязать контроль над содержанием Интернету и другим медиа-ресурсам. Они утверждают, что новые средства распространения информации требуют радикальных перемен. Обе стороны утверждают, что хотят охранить фантазию и инновации, хотя спор свидетельствует об ином.
 
Битвы вокруг интеллектуальной собственности не утихают. Они еще не достигли своего пика, поскольку дело не дошло до борьбы за владение старыми идеями и концепциями, возникшими вне западной цивилизации. Цифровые технологии оперируют единицами и нулями. Если мы можем патентовать новые формы жизни — что до сих пор казалось непредставимым, — далеко ли осталось до того, чтобы какая-то фанатичная этническая, национальная или религиозная группа потребовала от Всемирной организации интеллектуальной собственности (WIPO) при ООН зарегистрировать ее права на нуль? Или вообще на алфавит? (Подумайте, какие это сулит денежные отчисления!)
 
Положительно мы оцениваем неосязаемости или отрицательно, защищаем мы их или нет, ничего подобного история капитализма еще не видела. И ничто не бросает такого вызова самой идее собственности. Однако сдвиг в сторону революционной нематериальности — это только первый шаг в экстремальной перестройке капитализма, которая теперь начинается. В перестройке, которой он может не пережить.

Конвертируя капитал

Вопрос: каким образом безработный торговец отопительными приборами, пострадавший в результате самой тяжелой экономической депрессии, вдруг становится миллионером? Ответ: благодаря тому, что он нашел способ обогащения для миллионов других людей — через настольную игру под названием «Монополия».
 
С тех пор как Чарльз Дэрроу в 1935 году продал свою игру братьям Паркер, примерно 500000000 человек в 80 странах мира передвигали фишки по полям «Монополии» с надписями на 26 языках, включая чешский, португальский, исландский и арабский. В процессе игры они знакомились с пузатым мужчиной с седыми усами, в цилиндре и смокинге, который тащит огромный мешок денег к ближайшему банку.
 
Эта шаржированная фигура и приобретательский характер игры лукаво отражали реальность вчерашней индустриальной Америки — страны, которую сформировали богатство и власть, сконцентрированные в руках нескольких семейств с такими фамилиями, как Морган, Рокфеллер, Карнеги, Гарриман, Вандербильт и Меллон. Преданные бизнесу американцы называли их «капитанами индустрии», считая выдающимися личностями, построившими американскую экономику. Противники называли их «баронами-грабителями», считая преступниками, которые скорее разворовывали, чем строили страну. Однако было одно слово, которое употреблялось в их отношении обеими сторонами, — «капиталисты».
 
На протяжении почти всей индустриальной эпохи капитал в этой самой капиталистической стране справедливо рассматривался как в высшей степени концентрированный. «До 1920-х годов, — пишет Рон Черноу в книге „Смерть банкира“, — на Уолл-стрит с презрением отворачивались от мелкого вкладчика как не стоящего внимания».
 
В середине 1950-х годов «белые воротнички» и работники сферы услуг начали численно превышать «синих воротничков». Примерно 7000000 американцев владели тогда акциями. К 1970 году их число возросло до 31000000; их счета были в основном небольшими, но в совокупности представляли собой уже не столь незначительную величину, чтобы ею пренебрегать. В последующие годы вместе с продолжающимся переходом к наукоемкой экономике прямое и опосредованное владение финансовыми активами мелкими акционерами увеличивалось лавинообразно.
 
Компания за компанией, возникнувшие как частные предприятия, все шире привлекали средства посторонних акционеров. Типичный пример — «Форд Мотор Компани». Являвшаяся в 1919 году целиком собственностью Генри и Эдсела Фордов, в 1956 году она стала акционерным обществом, и теперь число ее акционеров достигло 950000 человек.
 
Сегодня, пишет ветеран деловой аналитики Джеймс Фланиган, собственники в Америке — «это более 100000000 американцев, которым принадлежит более 5 триллионов долларов, вложенных в акции через пенсионные фонды, пенсионные программы и индивидуальные накопительные счета… Американские рабочие имеют в своем владении более 60 процентов акций всех публичных компаний США». В среднем это составляет по 50000 долларов на человека, не считая собственности в виде недвижимости, которой владеют почти 70 процентов из их числа, а также дополнительных активов в виде страхования здоровья, жизни и собственности. Однако эта статистика отражает только половину дела. Американцы, включая большой процент из этих 100000000, подобно той карикатурной фигуре с мешком на спине, несут на себе все увеличивающееся бремя национального долга, который все чаще перевешивает эти активы.
 
Согласно данным Федеральной резервной системы, в 2005 году задолженность домовладельцев по ипотечным кредитам на недвижимость составляла 7 триллионов долларов. Еще 2 триллиона составляли кредиты на покупку автомобилей и другие потребительские нужды.
 
Однако, несмотря на это, широкое распространение акций компаний и других активов делает рядовых американцев в уникальной степени — более, чем в западноевропейских странах с демократическими режимами — «собственниками» в главной капиталистической стране. Для бедных стран эти цифры просто непредставимы.
 
Если бы даже 10 процентов населения Китая приобрело акции негосударственных компаний, его коммунистическая партия могла бы гордиться необыкновенным успехом в переходе собственности на то, что Маркс назвал «средствами производства», к рабочему классу. В настоящее время численность таких «собственников» составляет там всего лишь около одного процента.
 
Диапазон риска

Беспрецедентные перемены происходят не только в сфере владения капиталом, но и в способах, каким он накапливается, используется и переходит от одного владельца к другому. Сердце мирового капитализма — финансовая инфраструктура США — революционизируется, производимые в ней операции преображаются, адаптируясь к переменам в глубинных основах знания, времени и пространства. Инвестиции могут производиться в доли секунды. Они могут охватывать весь мир. Инвесторы получают все более свободный доступ ко все более разнообразным и быстро меняющимся данным, информации и знанию. Основная функция этой стремительно развивающейся инфраструктуры заключается в том, чтобы способствовать превращению собственности в капитал и теоретически размещать этот капитал среди тех, кто может наиболее эффективным образом его использовать, — эффективность измеряется полученными прибылями.
 
Новая инфраструктура предлагает широчайший диапазон рискованного, но приносящего значительную выгоду выбора, в том числе высоколиквидные облигации, венчурный капитал, паевые фонды и т. д. Инвесторам предлагаются деривативы, застрахованные закладные и финансовые пакеты под зазывными названиями типа «Пауки» или «Гадюка», а также акции «социально ответственных» фондов, экологические портфели, микрофинансирование и другие опции.
 
Демократические врата

Расширение диапазона финансовых продуктов и инструментов сопровождается расширением их доступности.
 
Так, в Америке появился феномен, который Джон Дьюка, вице-президент по исследованиям отделения Федерального резервного банка в Далласе, назвал «демократизацией американских рынков капитала». В прошлом у предпринимателей или даже авторитетных фирм, нуждавшихся в капитале для расширения бизнеса или учреждения нового, выбор был крайне узок. Денежные тузы находились в лучшем положении: они легче могли получить ссуду или использовать собственные средства для строительства железной дороги в Аргентине, создания чикагской скотобойни или компании, рассчитывающей извлечь прибыль из программы вроде «Нефть в обмен на китайские электролампочки». Для всех прочих двери были наглухо закрыты.
 
Что касается ценных бумаг, то, согласно Дьюка, еще в 1980-х годах «только крупные, солидные корпорации выпускали облигации, обычно приобретаемые крупными институциональными инвесторами (например, пенсионными фондами или страховыми компаниями)». Даже вполне основательные, но среднего масштаба фирмы считались «ниже инвестиционного порога», и многим учреждениям запрещалось — законодательством или деловыми нормами — инвестировать в них.
 
Однако, пишет Дьюка на страницах «Экономик энд файнэншл ревью», некоторые факторы помогли развязать руки инвесторам. Прежде всего этому способствовало развитие рынка высоколиквидных ценных бумаг. Другим фактором было развитие передовых информационных технологий, которые помогли не только сократить затраты на операции, но и существенно увеличили объем доступной вкладчикам информации.
 
На уровне среднего и малого бизнеса предпринимателям ранее приходилось полагаться лишь на свои сбережения или униженно просить о вспомоществовании богатого родственника или знакомого. Сегодня, говорит Дьюка, «увеличившаяся открытость или демократизация американских рынков капитала означает значительное расширение инвестиционного выбора, а малые предприятия получают доступ к более широкому выбору источников капиталовложений».
 
Многие инвестиции пока еще осуществляются через посредников — институциональных инвесторов, банкиров, биржевых брокеров и др., — кто либо размещает капитал согласно желанию заказчика, либо делает выбор вместо него. Но сегодня инвесторы любого масштаба уже могут обходиться и без посредничества, пользуясь Интернетом и напрямую размещая капитал в компаниях по собственному выбору.
 
Когда компания «Google», этот передовой отряд новой технологии, созданный двумя студентами Стэнфордского университета, в 2004 году решила пустить в свободную продажу свои акции, к величайшему удивлению наблюдателей, она объявила, что цену на них будет определять не инвестиционный банк, а открытый аукцион. Она предоставила те же возможности по приобретению акций среднему вкладчику, что и крупным инвестиционным банкам. Интерес, проявленный при этом публикой, был так высок, что, отказавшись от обычной практики, «Google» приняла меры против того, чтобы изначальная цена оказалась слишком высокой для удержания ее на том же уровне.
 
Инвестиционные банкиры и биржевики Уолл-стрит, за последние десяток лет пережившие немало ударов и скандалов, смотрели на деятельность «Google» пренебрежительно, однако в частных беседах с беспокойством обсуждали поведение компаний, которые обеспечивают рост своего капитала напрямую, не прибегая к их дорогостоящим услугам.
 
Новые пути и способы увеличения и размещения капитала имеют место не в вакууме. Они возникают параллельно переменам в других секторах экономики. Как мы видели, производители тоже движутся в сторону диверсификации своей продукции и соответствия запросам потребителя. Продавцы умножают способы доступа к своим товарам, включая торговлю через Интернет. Все это — часть тотального обращения общества к наукоемкой системе богатства, так же как альянс финансов и СМИ, оказывающий влияние на потоки капитала.
 
Расширение Эконоленда

К настоящему времени СМИ стали в США жизненно важной частью национальной финансовой инфраструктуры.
 
По мере того как растет потребность вкладчиков в информации, растет и Эконоленд, псевдоинтеллектуальное место встречи экономистов, акул бизнеса и политиков, обсуждающих вопросы финансов и экономики. Они помогают утолить голод телевидения и Интернета, работающих круглосуточно, рассуждая о корпоративных и личных финансах.
 
Круглосуточные биржевые сводки, интервью с топ-менеджерами, обсуждение слияний и приобретений, стоимости акций — все это, появляясь на компьютерных мониторах или бегущей строкой на телеэкранах, стало почти неизбежным наряду с калейдоскопом конкурирующей рекламы банков, паевых фондов, страховых компаний, риэлторских компаний и прочих финансовых услуг.
Сочетание радиопередач спутникового и кабельного телевидения и, что самое главное, Интернета предоставляет миллионам простых американцев сведения о финансовой конъюнктуре, которые раньше были доступны только сверхбогачам.
 
Большая часть информации в Эконоленде носит поверхностный, дезориентирующий и просто весьма условный характер. Но само ее бросающееся в глаза существование изменяет игровое поле самым непредсказуемым образом, оказывая влияние на объемы, формы и направления капиталовложений.
 
По словам Роберта Томпсона, директора Центра по изучению популярного телевидения при университете в Сиракузах, кабельное телевидение, принесшее в каждый дом тикер — аппарат, непрерывно передающий котировки ценных бумаг, — способно довести «вкладчиков-любителей» до исступления.
 
Так или иначе, подобная бомбардировка финансовыми данными и псевдофактами, нацеленная на американский средний класс, привела к беспрецедентному привлечению внимания общества к экономике. Каждое слово, оброненное председателем Федеральной резервной системы Аланом Гринспеном, становится темой бесед на автостоянках и в приемных врачей. Любое высказывание Уоррена Баффета относительно состояния фондового рынка цитируется школьными учителями и таксистами как библейская мудрость.
 
Растущее внимание публики к экономике вообще и вложению капиталов в частности оказывает влияние на все — от приверженности потребителя определенному брэнду до аутсорсинга, торговой политики и политики вообще. Так, кампания, которую Си-эн-эн организовала против аутсорсинга рабочих мест из США в Индию и другие страны, была использована демократической партией для обличения политики Белого дома. В свою очередь, Белый дом высказал недовольство новостными программами двух кабельных каналов, сообщивших о падении биржевых котировок во время выступления президента Джорджа Буша по экономическим вопросам.
 
Как и другие изменения в финансовой инфраструктуре, безудержный рост Эконоленда отражает и перемены на уровне глубинных основ. Его почти мгновенное воздействие на поведение капитала на рынке — это составная часть ускорения всей экономической активности, изменения во временном измерении.
 
Постоянные сводки с мировых рынков капитала — японского Nikkei, гонконгского Hang Seng, британского FTSE, немецкого DAX или мексиканского Bolsa — вместе с последними данными о NASDAQ и нью-йоркской фондовой бирже отражают пространственную интеграцию рынков капитала. Бесконечный поток данных, информации, знаний и дезинформации о состоянии финансовых рынков — несомненная реакция на подъем зависящей от науки системы богатства.
 
Подготовка почвы

Мы только начинаем видеть результаты этой трансформации. В первую очередь надо отметить жгучее нетерпение капитала; капитал мобилен, он не остается запертым в рамках неудачных инвестиций, как это было в прошлом. Капиталы становятся все более и более подвижными.
 
По мнению экономиста Гленна Яго, пропагандиста демократизации доступа к капиталу и соавтора Сьюзан Тримбат, написавшего вместе с ней книгу о расширении приносящих высокую прибыль рынков, увеличивающаяся мобильность капитала и расширяющийся диапазон рисков могли бы сократить степень и длительность экономической рецессии начала 2000-х годов в США. Другой эффект сдвига к новой инфраструктуре капитала более проблематичен и менее позитивен. Он может десинхронизировать быстро развивающуюся финансовую сферу и операции более медленно развивающейся реальной экономики.
 
Во время азиатского кризиса 1997–1998 годов биржевой индекс в Индонезии за одну ночь рухнул почти на 70 процентов. «Горячие деньги» улетели за границы страны, как если бы 70 процентов ее рабочей силы объявили забастовку и 70 процентов магазинов закрылись, но реальным фактором, который обрушил экономику, были скорость и гиперактивность финансов.
 
Чтобы увидеть другие побочные эффекты революции капитала и финансовой инфраструктуры — как положительные, так и отрицательные, — потребуется время. Но куда все же ведет эта тенденция? Если линейный рост изменений сохранится, это может привести к созданию единого, интегрированного мирового рынка капитала. Представьте себе, что в недалеком будущем 20000000 или даже 100000000 индийских инвесторов в понедельник вложат свои деньги на британском рынке, а во вторник изымут эти средства. Мгновенная глобальная паника может заставить ситуацию с «Google» показаться мелочью. Однако проекция тренда плохо подходит для прогнозирования, особенно в разгар трансформации типа той, которую мы сейчас переживаем. История не развивается по прямой.
 
Альтернативный, более сложный сценарий может изменить самый смысл капитала, в определенной степени монетизируя его другие формы, такие как капитал знаний, социальный капитал, экологический капитал и вклад, осуществляемый неоплачиваемыми протребителями.
 
Даже если этого не произойдет, мы уже почти до неузнаваемости преобразили капитал. Произошли перемены, которые касаются того, кто вкладывает капитал, где и как он размещается, как он распределяется, а также скорости его передвижения, мест назначения, объемов информации и дезинформации о нем и доли неосязаемости в собственности, из которой он извлекается.
По мере того как собственность и капитал превращаются в нечто радикально новое, кардинальные перемены происходят и в других важнейших аспектах капитализма — рынках и деньгах.

Отрывок из книги Элвина Тоффлера "Революционное богатство. Как оно будет создано и как оно изменит нашу жизнь"

«Мне казалось смешным переживать из-за того, правильно ли ты написал что-то или нет, потому что английское правописание — это не более чем человеческая условность, которая никак не связана с чем-то реальным, с чем-то, что относится к природе. Любое слово можно написать по-другому, отчего оно не станет хуже»

Ричард Фейнман