Самопровозглашенные судьи человечества

Самопровозглашенные судьи человечества

Не так много времени прошло с тех пор, как Земля казалась бесконечно больше, чем люди, которые ее населяли. Еще во второй половине XIX века блестящий биолог Томас Хаксли (1825–1895), верный защитник Дарвина и дедушка Олдоса Хаксли, заявил Британскому парламенту, что человечество не в состоянии исчерпать океаны. Их мощь, насколько он мог определить, была слишком велика даже для самых усердных хищнических действий человека. Прошло всего 50 лет, с тех пор как «Безмолвная весна» Рейчел Карсон зажгла огонь экологического движения. Пятьдесят лет! Да это ничто! Как будто вчера.
 
Мы только-только разработали концептуальные инструменты и технологии, которые позволяют нам понимать паутину жизни, и мы все еще далеки в этом от совершенства. Мы заслуживаем немного симпатии, а не только возмущения нашим деструктивным поведением. Иногда мы просто не знаем, как лучше; иногда знаем, но еще не сформулировали никаких практических альтернатив. Не то чтобы жизнь давалась людям просто даже сейчас, а ведь прошло всего несколько десятилетий с тех пор как большая часть человечества и вовсе была голодной, больной и неграмотной. Чтобы пересчитать десятилетия, на протяжении которых мы можем считаться состоятельными (и эта состоятельность повсеместно растет), хватит пальцев на одной руке. Даже сейчас в редкой счастливой семье нет хотя бы одного родственника с серьезной болезнью, и все в конечном итоге столкнутся с этой проблемой. При всей своей уязвимости и хрупкости мы делаем все возможное, чтобы улучшить ситуацию, причем планета к нам более жестока, чем мы к ней. Мы могли бы не судить себя слишком строго.
 
В конце концов, люди – действительно примечательные создания. Нам нет равных, и неясно, есть ли у нас какие-то реальные границы. То, что происходит сейчас, казалось невозможным для человека еще в недавнем прошлом, когда в нас только начала просыпаться ответственность планетарного масштаба. Несколько недель назад я наткнулся на два видео на YouTube. На одном был запечатлен прыжок с шестом, принесший спортсмену золотую медаль на Олимпийских играх 1956 года, на другом – «серебряный» прыжок на Олимпиаде 2012 года. Трудно поверить, что это один и тот же спорт, и даже что это один и тот же вид живых существ. То, что сделала Маккайла Марони в 2012 году, считалось бы сверхчеловеческим достижением в пятидесятые. Паркур, спорт, родившийся из французского военного тренинга по преодолению препятствий, восхитителен, как и фриран. Я смотрю компиляции таких выступлений с откровенным восхищением. Некоторые дети прыгают с трехэтажных зданий без травм. Это опасно и удивительно. Покорители строительных кранов настолько отважны, что это просто взрывает мозг. То же самое касается любителей экстремальной езды на маунтинбайках, сноубордистов-фристайлеров, серферов, покоряющих пятнадцатиметровые волны, и скейтбордистов.
 
Мальчики, расстрелявшие людей в школе «Колумбайн», о которых мы уже говорили раньше, провозгласили себя судьями человечества – как и профессор, выступавший на TEDx, только в гораздо более экстремальной форме; как и Крис, мой обреченный друг. Для Эрика Харриса, наиболее образованного из двух убийц, люди были ошибочным, испорченным биологическим видом. А раз уж принята такая установка, ее внутренняя логика неизбежно себя проявит. Если человечество является чумой, как считает Дэвид Аттенборо, или раком, как утверждает Римский клуб (Club of Rome), то человек, который искоренит это зло, – герой, настоящий спаситель планеты. Такой мессия может следовать своей строгой нравственной логике и уничтожить самого себя заодно. Это то, что обычно делают массовые убийцы, движимые беспредельным негодованием. Даже их собственное Бытие не оправдывает существование человечества. По сути, они убивают себя именно для того, чтобы продемонстрировать свою исключительную приверженность к уничтожению. Никто в современном мире не может беспрепятственно утверждать, что существование было бы лучше без евреев, чернокожих, мусульман или англичан. Почему же тогда считается добродетельным предполагать, что планете было бы лучше, будь на ней меньше людей? Ничего не могу поделать – так и вижу, как за подобными утверждениями не слишком старательно прячется череп, на котором проступает ухмылка, череп, ликующий от возможности апокалипсиса. И почему так часто люди, которые открыто выступают против предрассудков, считают себя обязанными осуждать само человечество?
 
Я видел студентов, в первую очередь гуманитариев, у которых по-настоящему ухудшилось душевное здоровье из-за того, что заступники планеты в философской форме осуждали сам факт их существования и принадлежности к конкретному биологическому виду. Хуже всего это, как мне кажется, для молодых мужчин. Их достижения считаются незаслуженными, поскольку они привилегированные бенефициары патриархата. Поскольку они являются потенциальными приверженцами культуры насилия, их подозревают в сексуальных преступлениях. Их амбиции делают их расхитителями планеты. Им не рады. В школе и в университете они отстают по учебе. Когда моему сыну было четырнадцать, мы обсуждали его оценки. Он как ни в чем не бывало сказал, что справляется хорошо для мальчика. Я стал его расспрашивать, что он имеет в виду. Он ответил: «Все знают – девочки учатся в школе лучше, чем мальчики». Его интонация обозначала удивление моей неосведомленностью о таком очевидном факте. Пока я писал это, мне доставили свежий номер журнала The Economist. История на обложке? «Слабый пол» – подразумеваются мужчины. В современных университетах женщины составляют более 50% студентов более чем в двух третях всех дисциплин.
 
Мальчики страдают в современном мире. Они менее послушны (и это негативное качество) или более независимы (и это качество позитивное), чем девочки, поэтому страдает их доуниверситетская образовательная карьера. Они менее склонны к согласию (а склонность к согласию – это личностная черта, которая ассоциируется с сопереживанием, эмпатией и избеганием конфликта) и менее подвержены тревожности и депрессии, по крайней мере когда дети обоих полов достигают пубертата. Интересы мальчиков направлены, в первую очередь, на вещи, интересы девочек – на людей. Поразительно, что эти различия, которые сильнейшим образом зависят от биологических факторов, наиболее ярко выражены в скандинавских обществах, где гендерное равенство сильнее всего проталкивается. Это последнее, чего могли ожидать те, кто все громче настаивает, что гендер – это социальный конструкт. Это не так. Это не предмет для спора. Есть данные научных исследований, которые об этом говорят.
 
Мальчики любят соревнование и им не нравится подчиняться, особенно в подростковом возрасте. В эту пору они склонны сбегать из семей и организовывать свое собственное независимое существование. Это почти то же самое, что бросать вызов авторитетам. Школы, созданные во второй половине XIX века специально для того, чтобы прививать послушание, не слишком любезны, когда дело доходит до провокационного и смелого поведения, неважно, насколько твердым и компетентным оно характеризует мальчика (или девочку).
 
Другие факторы тоже играют свою роль в упадке, который переживают мальчики. Например, девочки играют в мальчишеские игры, а для мальчиков куда менее желательно играть в игры девочек. Отчасти это потому, что считается замечательным, когда девочка выигрывает в соревновании у мальчика. Так же нормально для нее проиграть мальчику. Для мальчика же победить девочку, наоборот, зачастую ненормально, а еще менее нормально ей проиграть. Представьте, что мальчик и девочка девяти лет начинают драться. Для начала, мальчик в этой ситуации будет выглядеть уже очень подозрительно. Если он выиграет, он жалок. Если проиграет – что ж, его жизнь может закончиться. Побит девчонкой! Девочки могут выиграть в своей собственной иерархии – будучи хороши в том, что они ценят как девочки. К этому они могут добавить победу в мальчиковой иерархии. Но мальчики могут выиграть, только выиграв в мужской иерархии. Они потеряют свой статус и среди девочек, и среди мальчиков, будучи хороши в том, что ценят девочки. Это будет стоить им репутации среди мальчиков и привлекательности в глазах девочек. Девочек не привлекают мальчики, с которыми они дружат, несмотря на то что те могут им нравиться, что бы это ни значило. Девочек привлекают мальчики, которые выигрывают в соревновании за статус у других мальчиков. Если вы принадлежите к мужскому полу, вы просто не можете ударить представительницу женского пола так же сильно, как другое существо мужского пола. Мальчики не могут (и не будут) играть в по-настоящему соревновательные игры с девочками – непонятно, как они могут выиграть. Так что, если игра превращается в девчачью, мальчики из нее выходят.
 
Не становятся ли университеты, особенно гуманитарные, девчачьей игрой? Этого ли мы хотим? Ситуация в университетах (и в образовательных институциях в целом) гораздо более проблематична, чем показывает основная статистика. Если убрать так называемые программы STEM (в них входят наука, технология, инженерия и математика), за исключением психологии, соотношение между женщинами и мужчинами оказывается еще больше искажено. Почти 80% студентов, которые специализируются в области здравоохранения, государственного управления, психологии и образования, которые получают четверть всех степеней, – это женщины. И неравенство все еще быстро растет. При таких условиях в большинстве университетских дисциплин через пятнадцать лет останется очень мало мужчин. Это нехорошая новость. Для мужчин она может стать даже катастрофической. Но и для женщин это новость плохая.
 
Карьера и брак
 
Женщинам в высших образовательных учреждениях, где доминируют женщины, все сложнее начать с кем-то встречаться хотя бы на какой-то непродолжительный срок. Как следствие, они должны идти, если чувствуют к этому склонность, на разовый контакт или на серию таких контактов. Может, это шаг вперед с точки зрения сексуальной либерализации, но я в этом сомневаюсь. Я думаю, для девушек это ужасно. Стабильные, основанные на любви взаимоотношения весьма желательны и для мужчин так же, как для женщин. Для женщин же они зачастую оказываются самым важным желанием. Согласно данным Pew Research Centre, с 1997 по 2012 год число женщин в возрасте от 18 до 34 лет, которые говорили, что успешный брак – это одна из самых важных вещей в жизни, выросло с 28 до 37% (то есть более чем на 30%). Число молодых мужчин, которые сказали то же самое, за тот же период снизилось на 15%, с 35 до 29%.
 
На протяжении этого периода доля женатых людей старше 18 лет продолжала снижаться с трех четвертых населения в 1960-е до половины сейчас. Наконец, среди взрослых в возрасте от 30 до 59 лет, которые никогда не были в браке, мужчины в три раза чаще, чем женщины, склонны говорить, что никогда не собираются вступать в брак (27 против 8%).
 
Но кто решил, что карьера важнее, чем любовь и семья? Действительно ли работать по 80 часов в неделю в элитной юридической фирме стоит тех жертв, которых требует подобный успех? И если стоит, то почему? Меньшинство людей (и, в основном, мужчины, которые набирают меньше очков по части склонности к согласию) гиперконкурентны и хотят выиграть любой ценой. Меньшинство находит работу действительно захватывающей. Большинство так не считает и не будет считать, а деньги, похоже, не улучшают человеческую жизнь, если этих денег и так достаточно, чтобы избежать коллекторов.
 
У большинства успешных и хорошо зарабатывающих людей есть успешные и хорошо зарабатывающие родители; это актуально в большей степени для женщин. Исследования Pew Research Centre также обнаружили, что супруг с желаемой работой – в наибольшем приоритете для почти 80% никогда не состоявших в браке, но стремящихся к нему женщин, но менее чем для 50% мужчин. Достигнув 30 лет, большинство высокопоставленных женщин-юристов спасаются от своей карьеры, сопровождаемой очень высоким давлением. Только 15% долевых партнеров в двухстах крупнейших американских юридических фирмах – женщины. Этот расклад не сильно изменился за последние 15 лет, хотя среди младших партнеров и штатных адвокатов женщин очень много. Все это происходит не потому, что юридические фирмы не хотят, чтобы в них работали и преуспевали женщины. Такие фирмы страдают от хронической нехватки блестящих сотрудников, неважно какого пола, и отчаянно пытаются их сохранить. Женщины, которые уходят со своих позиций, хотят работу – и жизнь, – которые оставляет им немного времени. После юридической школы, обязательной стажировки и первых лет работы у них развиваются другие интересы. Это широко известно в крупных фирмах, хоть это и не та информация, которую людям удобно декларировать на публику – как мужчинам, так и женщинам.
 
Недавно я наблюдал, как профессор Университета Макгилла, женщина, читала лекцию в зале, набитом женщинами-партнерами или почти партнерами в юридических фирмах. Это была лекция о том, как отсутствие детских учреждений и «мужские определения успеха» препятствовали их карьерному росту и заставляли женщин уходить с работы. Я знал большинство женщин в зале. Мы с ними много общались. Я знал, что они знают, что все это вовсе не проблема. У них были няни, они могли их себе позволить. Они перевели на аутсорсинг все свои домашние обязанности и нужды. Также они прекрасно понимали, что это рынок определяет успех, а не мужчины, с которыми они работают. Если вы, будучи топовым юристом, зарабатываете $650 в Торонто, а ваш клиент звонит вам в 4 утра из Японии, вы отвечаете. Прямо сейчас. Вы отвечаете прямо сейчас, даже если вы только что снова легли спать, покормив ребенка. Вы отвечаете, потому что гиперамбициозные юристы из Нью-Йорка с радостью ответят на звонок, если этого не сделаете вы. Вот почему рынок определяет работу.
 
Все более явное сокращение количества мужчин с университетским образованием создает суровые условия для женщин, которые хотят выйти замуж или встречаться с кем-то. Прежде всего, женщины очень склонны заключать брак в соответствии с экономической иерархией или преодолевая таким образом свой статус в ней. Они предпочитают партнера с равным или большим статусом. Это кросскультурное явление. С мужчинами все иначе: они готовы жениться как в соответствии с иерархией, так и на партнершах, которые занимают более низкий статус (об этом говорят все те же исследования). При этом мужчины предпочитают более молодых партнерш. Свежая тенденция к вытеснению среднего класса тоже стала расти, поскольку обеспеченные женщины все чаще склонны вступать в партнерские отношения с обеспеченными мужчинами. Поэтому, а также из-за сокращения высокооплачиваемых производственных должностей для мужчин (в США сейчас без работы каждый шестой мужчина работоспособного возраста), брак все больше становится привилегией богатых. Как по мне, так это удивительно, и я говорю сейчас с черной иронией. Подавляющий патриархальный институт женитьбы стал роскошью. Зачем богатым самим себя тиранизировать? Почему женщины хотят партнера с работой и, желательно, с более высоким статусом? Не в последнюю очередь потому, что женщины становятся более уязвимыми, когда у них появляются дети. Им нужен кто-то, кто при необходимости сможет поддержать мать и ребенка. Это абсолютно рационально-компенсаторное действие, хотя у него может быть и биологическая основа. Зачем женщине, которая решила взять на себя ответственность за одного или больше детей, еще и взрослый, за которым надо приглядывать? Так что безработный рабочий для нее нежелательный тип, а одинокое материнство – не вариант.
 
Дети в семьях, где нет отца, в четыре раза более вероятно будут жить в бедности. Это значит, что их матери тоже бедны. Дети без отцов гораздо больше рискуют стать зависимыми от наркотиков и алкоголя. Дети, живущие с биологическими родителями, менее тревожны, депрессивны и склонны к правонарушениям, чем дети, живущие с одним или более небиологическими родителями. Также дети в семьях только с одним родителем в два раза более склонны к самоубийству.
 
Мощный поворот к политкорректности в университетах усугубил проблему. Голоса против угнетения, похоже, стали громче, аккурат пропорционально тому, насколько равноправными, а теперь все более настроенными против мужчин, становятся школы. В университетах есть целые дисциплины, открыто враждебные к мужчинам. Это сферы изучения, где доминируют постмодернистские/неомарксистские утверждения, согласно которым культура, в особенности западная, – это угнетающая структура, созданная белыми мужчинами, чтобы доминировать и исключать женщин (и другие избранные группы), успешная только благодаря этому доминированию и исключению.
 
Патриархат: помощь или помеха?
 
Конечно, культура является угнетающей структурой. И так было всегда. Это фундаментальная, универсальная экзистенциальная реальность. Тираничный король – это символическая истина, архетипическая константа. То, что мы наследуем у прошлого, добровольно слепо и просрочено. Это призрак, механизм, монстр. Его надо спасти, починить и держать на расстоянии, под присмотром, чтобы он совершал усилия ради жизни. Он раздавливает нас, выковывая в социально приемлемую форму, он тратит впустую большой потенциал. Но он также приносит большую выгоду. Каждое слово, которое мы произносим, – это подарок от наших предков. Каждую мысль, которую мы думаем, уже подумал раньше кто-то поумнее нас. Высокофункциональная инфраструктура, которая окружает нас, особенно на Западе, – тоже подарок от наших предков: сравнительно некоррумпированные политические и экономические системы, технологии, богатство, продолжительность жизни, свобода, роскошь, возможности. Культура одной рукой берет, но другой рукой в некоторых удачных местах дает больше. Думать о культуре только как об угнетателе невежественно и неблагодарно, равно как и опасно. И это не говоря о том, что культура не должна подвергаться критике.
 
Подумайте в связи с угнетением также вот о чем: любая иерархия создает победителей и проигравших. Победители, конечно, более склонны оправдывать иерархию, а проигравшие – критиковать ее. Но, во-первых, коллективное стремление к любой ценной цели создает иерархию (ведь кто-то в этом стремлении проявит себя лучше, а кто-то хуже, неважно, как именно), и, во-вторых, именно стремление к целям во многом придает жизни поддерживающий смысл. Мы испытываем почти все эмоции, которые делают жизнь глубокой и увлекательной, вследствие успешного движения к чему-то желаемому и ценному. Цена, которую мы платим за это вовлечение, – неизбежное создание иерархий успеха, а неизбежное следствие этого процесса – разница в итогах. Таким образом, абсолютное равенство потребовало бы принесения в жертву самой цели, и тогда не осталось бы ничего, ради чего стоит жить. Вместо этого мы можем с благодарностью отметить, что сложная, изощренная культура делает возможными многие игры и действия многих успешных игроков, и что хорошо структурированная культура позволяет личностям, которые ее составляют, играть и выигрывать самым разным образом.
 
Извращение считать культуру созданием мужчин. Культура символически, архетипически, мифически мужская. Вот отчасти почему идея «патриархата» так легко проглатывается. Но это, конечно, творение человечества, а не творение мужчин (не говоря уже о белых мужчинах, которые, тем не менее, внесли свой честный вклад). Европейская культура доминирует, насколько она вообще доминирует, всего около четырехсот лет. На шкале культурной эволюции, которая исчисляется как минимум тысячелетиями, такой временной промежуток едва заметен. Далее, даже если женщины не делали никакого существенного вклада в искусство, литературу и науку до 1960-х и феминистической революции (в которую я не верю), все равно роль, которую они играли, воспитывая детей и работая в сельском хозяйстве, способствовала воспитанию мальчиков и освобождала мужчин – очень редких мужчин, – чтобы человечество могло распространяться и стремиться вперед.
 
Вот альтернативная теория: на протяжении истории мужчины и женщины отчаянно сражались за свободу от нестерпимых ужасов лишений и нужды. Во время этой борьбы женщины зачастую оказывались в невыгодном положении, поскольку вдобавок ко всей уязвимости, свойственной в том числе и мужчинам, над ними довлело бремя продолжения рода; наконец, они обладали меньшей физической силой. Вдобавок к грязи, страданиям, болезни, голоду, жестокости и невежеству, которые характеризовали жизнь обоих полов вплоть до XX века (до той поры даже в западном мире люди обычно существовали меньше чем на доллар в день, в пересчете на современные деньги), женщинам приходилось справляться с серьезными практическими неудобствами, связанными с менструацией, высокой вероятностью нежелательной беременности, смерти или серьезного ущерба здоровью во время родов, а также с бременем в виде слишком многочисленных маленьких детей. Возможно, это достаточная причина для разницы в юридическом и практическом отношении к мужчинам и женщинам, которая была характерна для большинства обществ до недавних технологических революций, включая изобретение противозачаточной таблетки. По крайней мере, такие вещи можно принимать в расчет, прежде чем считать прописной истиной, что мужчины тиранизировали женщин.
 
Сдается мне, что так называемое угнетение со стороны патриархата было, на самом деле, несовершенной коллективной попыткой мужчин и женщин, растянутой на тысячелетия, освободить друг друга от лишений, болезни и тяжелой работы. Недавний случай Арунахалама Муруганантама представляет собой здоровый образец такой попытки. Этот человек, индийский «король тампонов», чувствовал себя несчастным, поскольку его жене приходилось использовать во время менструации грязные тряпки. Она сказала ему: либо дорогие гигиенические прокладки, либо молоко для семьи. Следующие четырнадцать лет он провел в безумном, по мнению соседей, состоянии, пытаясь решить проблему. Даже его жена и мать ненадолго оставили его, испугавшись, что он одержим этими прокладками. Когда кончились женщины-волонтеры, согласные тестировать его продукцию, он сам стал носить свиной мочевой пузырь с кровью. Не представляю, как такое поведение могло повысить его популярность или статус. Теперь же его дешевые, сделанные на локальном производстве гигиенические салфетки продаются по всей Индии, и делают их женщины из групп самопомощи. Женщины, которые используют эти салфетки, получили доселе неведомую им свободу. В 2014 году журнал Time назвал этого человека, окончившего лишь среднюю школу, одним из ста самых влиятельных людей в мире. Не хочу думать, что первичной мотивацией Муруганантама была личная выгода. Он часть патриархата или нет?
 
В 1847 году Джеймс Янг Симпсон использовал эфир, чтобы помочь женщине с деформированным тазом родить ребенка. Затем он переключился на хлороформ, который действовал еще лучше. Первое дитя, рожденное под воздействием хлороформа, нарекли Анестезией. К 1853 году хлороформ был достаточно уважаем, чтобы к его помощи прибегла сама королева Виктория – она родила таким образом своего седьмого ребенка. Вскоре после этого безболезненные роды стали общедоступными. Некоторые люди предупреждали, как опасно спорить со словами Бога, адресованными женщине в Книге Бытия 3:16: «умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей…» Некоторые выступали и против применения анестезии мужчинами: дескать, молодые, здоровые, смелые мужчины в ней просто не нуждались. Но такое сопротивление было неэффективным. Анестезия распространялась с невероятной скоростью, это происходило гораздо быстрее, чем было бы возможно сегодня. Даже видные церковники поддерживали ее применение.
 
Первый практичный тампон, Татрах, появился не раньше 1930-х. Его изобрел доктор Эрл Кливленд Хаас. Он сделал его из спрессованного хлопка и разработал аппликатор из бумажных трубок. Последний помог уменьшить сопротивление этой продукции со стороны тех, кто возражал против того, чтобы женщины себя трогали, а подобные аргументы в ином случае возникли бы. К началу 1940-х тампоны использовали 25% женщин. Тридцать лет спустя речь шла уже о 70%. Теперь тампонами пользуются четыре женщины из пяти, а остальные полагаются на прокладки, которые теперь являются гипервпитывающими и удерживаются на месте эффективным клейким слоем – совсем не как уродливые, крепящиеся к поясу гигиенические салфетки 1970-х годов, напоминавшие подгузники.
 
Угнетали ли женщин Муруганантам, Симпсон и Хаас или освободили их? А как насчет Грегори Гудвина Пинкуса, который изобрел противозачаточную таблетку? Каким образом эти практичные, просвещенные, целеустремленные мужчины были частью ограничивающего патриархата? Почему мы учим молодых людей тому, что наша невероятная культура является результатом угнетения со стороны мужчин? Ослепленные этим огромным допущением, такие разные сферы, как образование, социальная работа, история искусств, гендерные исследования, литература, социология и, все в большей степени, закон, обращаются с мужчинами как с угнетателями, и мужскую активность воспринимают как деструктивную от природы. Они также зачастую прямо пропагандируют радикальное политическое действие – радикальное с точки зрения всех норм обществ, внутри которых эти сферы расположены, – и это радикальное действие они не отличают от образования. Например, Институт женских и гендерных исследований Полин Джуэтт в Карлтонском университете Оттавы всячески поощряет активизм. Департамент гендерных исследований в Королевском университете Кингстона, Онтарио, «обучает феминистским, антирасистским и квир-теориям и методам, которые концентрируются на активизме ради социальных перемен». Это означает поддержку изначальной установки, согласно которой университетское образование должно прежде всего стимулировать политическое участие определенного рода.
 
Постмодернизм и длинная рука Маркса
 
Эти дисциплины почерпнули свою философию из многочисленных источников. Все они находятся под серьезнейшим влиянием марксистских гуманистов. Одна из таких фигур – Макс Хоркхаймер, развивший критическую теорию в 1930-е годы. Любое краткое изложение его идей тяготеет к упрощению, но сам Хоркхаймер относился к себе как к марксисту. Он был убежден, что западные принципы личной свободы или свободного рынка были просто масками, которые служили для прикрытия истинных западных условий: неравенства, доминирования и эксплуатации. Он был убежден, что интеллектуальная активность должна быть посвящена социальным переменам, а не просто пониманию проблем, и надеялся освободить человечество от рабства. Хоркхаймер и его Франкфуртская школа объединенных мыслителей сначала в Германии, а позже в США стремились к полномасштабной критике и трансформации западной цивилизации.
 
Более важной в последние годы стала работа французского философа Жака Дерриды, лидера постмодернистов, который вошел в моду в конце 1970-х. Деррида описывал собственные идеи как радикализированную форму марксизма. Маркс пытался свести историю и общество к экономике, считая культуру угнетением бедных богатыми. Когда марксизм был взят на практическое вооружение в Советском Союзе, Китае, Вьетнаме, Камбодже и других местах, экономические ресурсы грубо перераспределялись. 
 
Частную собственность ликвидировали, сельских жителей подвергали принудительной коллективизации. Результат? Десятки миллионов людей погибли. Сотни миллионов подверглись угнетению вроде того, что до сих пор происходит в Северной Корее – последнем оплоте коммунизма. Получившиеся экономические системы были коррумпированными и неустойчивыми. Мир вступил в длительную и крайне опасную холодную войну. Граждане этих обществ жили лживой жизнью, предавали семьи, доносили на соседей – существовавших в нищете без жалоб (или с жалобами). Марксистские идеи были очень привлекательными для интеллектуалов-утопистов. Одним из первых архитекторов ужасов красных кхмеров, Кхиеу Сампхан, получил докторскую степень в Сорбонне, прежде чем стал номинальным главой Камбоджи в середине 1970-х. В своей докторской диссертации, написанной в 1959 году, он утверждал, что работа, которую осуществляют не-крестьяне в камбоджийских городах, непродуктивна: банкиры, бюрократы и бизнесмены ничего не дают обществу. Вместо этого они паразитируют на том истинно ценном, что производится в сельском хозяйстве, в малой промышленности и ремесленничестве. На идеи Сампхана благосклонно смотрели французские интеллектуалы, которые и даровали ему научную степень. Вернувшись в Камбоджу, он получил возможность воплотить свои теории на практике. Красные кхмеры эвакуировали камбоджийские города, перевезли всех жителей в деревни, закрыли банки, запретили использование валюты и разрушили рынки. Четверть населения Камбоджи работала до смерти в деревнях, на полях-убийцах.
 
Чтобы мы не забыли: у идей есть последствия
 
Когда коммунисты основали Советский Союз после Первой мировой войны, люди надеялись, что утопические коллективистские мечты, придуманные их новыми лидерами, могут воплотиться в жизнь, и за это людей можно простить. Загнивший социальный порядок конца XIX века породил окопы и массовые убийства Великой войны. Разрыв между богатыми и бедными был предельным, большинство людей занимались рабским трудом в условиях еще более ужасных, чем те, что позднее описал Оруэлл. Хотя на Запад просочились свидетельства ужаса, устроенного Лениным после революции, было по-прежнему сложно оценивать его действия издалека. Россия пребывала в постмонархическом хаосе, и новости об интенсивном индустриальном развитии и перераспределении собственности в пользу вчерашних крепостных давали основание для надежды. Чтобы еще больше все усложнить, СССР (и Мексика) поддержали демократических республиканцев, когда в 1936 году разгорелась гражданская война в Испании. По сути, они боролись против фашистских националистов, которые свергли хрупкую демократию, установленную всего за пять лет до того, и которые обрели поддержку со стороны нацистов и итальянских фашистов. Интеллигенция в Америке, Великобритании и других местах была всерьез расстроена нейтралитетом своих родных стран. Тысячи иностранцев устремились в Испанию, чтобы бороться за республиканцев в интернациональных бригадах. Одним из таких иностранцев был Джордж Оруэлл. Эрнест Хемингуэй служил там в качестве журналиста и тоже поддерживал республиканцев. Политически обеспокоенные молодые американцы, канадцы и британцы чувствовали себя морально обязанными перестать говорить и начать сражаться. Все это отвлекло внимание от конкурирующих событий в Советском Союзе.
 
В 1930-е, во время Великой депрессии, сталинские Советы сослали два миллиона кулаков, самых богатых крестьян, в Сибирь. Это были те, кто владел несколькими коровами, мог себе позволить пару наемных рук и имел на несколько акров земли больше, чем у соседей. С коммунистической точки зрения эти кулаки скопили богатство, ограбив всех вокруг, и заслуживали своей судьбы. Богатство означало угнетение, а частная собственность – воровство. Пришло время для справедливости. Более тридцати тысяч кулаков были расстреляны на месте. Гораздо больше погибли от рук своих самых завистливых, разозленных и непроизводительных соседей, которые использовали высокие идеи коммунистической коллективизации, чтобы скрыть свои убийственные намерения. Кулаки были «врагами народа», обезьянами, отбросами, паразитами, грязью и свиньями. «Мы пустим кулаков на мыло», – утверждал один из жестоких городских жителей, мобилизованных партией и советскими исполнительными комитетами и отправленных в деревню. Кулаков голыми выводили на улицы, били, заставляли выкапывать себе могилы. Женщин насиловали. Их собственность «экспроприировали». На практике это означало, что их дома разбирали до стропил и потолочных балок и все разворовывали. Во многих местах крестьяне, не бывшие кулаками, сопротивлялись, особенно женщины – они заслоняли преследуемые семьи своими телами. Но такое сопротивление оказалось бесполезным. Кулаков, избежавших смерти, ссылали в Сибирь, зачастую посреди ночи. Поезда отправлялись в феврале, в жестокий русский холод. По прибытии, в тайге, их ожидало жилье самого низкого качества. Многие умирали, особенно дети, от тифа, кори и скарлатины.
 
Кулаки-«паразиты» были, по большому счету, самыми искусными и трудолюбивыми сельхозработниками. Лишь малая часть людей ответственна за большинство продукции в любой сфере, и в сельском хозяйстве то же самое. Сельское хозяйство потерпело крах. То немногое, что осталось, силой изымали из деревень и отправляли в города. Сельские жители, выходившие в поля после сбора урожая, чтобы взять пару колосков пшеницы для своих голодных семей, могли быть казнены. Шесть миллионов человек умерло от голода на Украине, в житнице Советского Союза, в 1930-е. «Есть собственных детей – варварство», – декламировали советские плакаты. Несмотря на то что об этих зверствах ходили уже не только слухи, отношение к коммунизму у многих западных интеллектуалов оставалось неизменно позитивным. Было о чем беспокоиться помимо этого, и Вторая мировая война объединила Советский Союз с западными странами в противостоянии Гитлеру, Муссолини и Хирохито. Но некоторые наблюдательные глаза остались открытыми. Малкольм Маггеридж опубликовал в Manchester Guardian серию статей, описывающих советское уничтожение крестьянства, еще в 1933 году. Джордж Оруэлл понял, что происходило при Сталине, и сделал это широко известным. Он опубликовал «Скотный двор», сатирическую басню о Советском Союзе, в 1945 году, несмотря на серьезные трудности с изданием этой книги. Но многие, кто знал больше, еще долго оставались слепыми. Нигде это не было ярче выражено, чем во Франции, и нигде во всей Франции так, как в интеллектуальной среде. Самый знаменитый французский философ середины XX века Жан-Поль Сартр был хорошо известным коммунистом, хоть и без партийного билета, пока не осудил советское вторжение в Венгрию в 1956 году. Тем не менее он остался защитником марксизма и не порвал с Советским Союзом окончательно до 1968 года, до жестокого подавления восстания жителей Чехословакии во время Пражской весны. Вскоре был опубликован «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына, который мы достаточно подробно обсуждали в предыдущих главах. Как уже было отмечено и как стоит отметить вновь, это произведение полностью уничтожило моральное доверие к коммунизму – сначала на Западе, а затем и в самом Советском Союзе. Книга циркулировала в подпольном формате самиздата. У русских было 24 часа, чтобы прочитать свой редкий экземпляр, прежде чем передать его следующему читателю. Чтение на русском языке транслировалось в Советский Союз радиостанцией «Радио Свобода».
 
Солженицын утверждал, что советская система не выжила бы без тирании и рабского труда, что семена ее худших крайностей определенно были посеяны еще во времена Ленина (апологетами которого западные коммунисты все еще являлись), и что она подпитывалась бесконечной ложью – и личной, и общественной. В ее грехах нельзя было винить один только культ личности, на который продолжали ссылаться ее сторонники. Солженицын задокументировал широкомасштабное дурное обращение с политзаключенными, коррумпированную правовую систему, показал в мельчайших деталях, что все это было не отклонением, а прямым выражением коммунистической философии, которая лежала в основе. Никто не мог отстаивать коммунизм после «Архипелага ГУЛАГа», даже сами коммунисты. Это не значит, что очарование марксистских идей для интеллектуалов, особенно французских интеллектуалов, исчезло. Оно просто трансформировалось. Некоторые в открытую отказывались учиться. Сартр осудил Солженицына как «опасный элемент». Деррида, действуя более тонко, заменил идею власти на идею денег и продолжил свой веселый путь. Такой лингвистический фокус дал всем едва раскаявшимся марксистам, все еще занимающим западные интеллектуальные вершины, средства для сохранения своего взгляда на мир. Общество больше не представляло собой подавление бедных богатыми. Это было угнетение всех могущественными. Согласно Дерриде, иерархические структуры появились, только чтобы включать (бенефициаров этих структур) и исключать (всех остальных, которые, таким образом, были угнетаемы). Но даже это утверждение было недостаточно радикальным. Деррида утверждал, что разделение и угнетение встроены прямо в язык – встроены в категории, которые мы используем, чтобы прагматически упрощать мир и договариваться с ним. «Женщины» существуют только потому, что мужчины выигрывают, исключая их. «Мужчины и женщины» есть только потому, что члены этих гетерогенных групп получают выгоду, исключая крошечное меньшинство людей, чья биологическая сексуальность аморфна. Наука приносит пользу только ученым. Политика приносит пользу только политикам.
 
Согласно Дерриде, иерархии существуют благодаря успешному угнетению низов. Именно это нечестное завоевание и позволяет им процветать.
 
Известно высказывание Дерриды (которое он впоследствии отрицал) «Il n’y a pas de hors-texte»— эту фразу часто переводят как «Нет ничего за пределами текста». Сторонники Дерриды говорят, что это неправильный перевод, и что фраза должна звучать как «Не существует внешнего текста». Однако трудно прочитать это утверждение так, будто оно означает нечто иное, кроме как «Все есть интерпретация» – именно так работы Дерриды, по большому счету, и интерпретировались. Почти невозможно переоценить нигилистическую и деструктивную природу этой философии. Она ставит под сомнение сам по себе акт категоризации. Она отрицает идею, согласно которой различия между вещами могут быть проведены по какой-либо иной причине, кроме как из-за грубой силы. Биологические различия между мужчинами и женщинами? Несмотря на существование несметной мультидисциплинарной научной литературы, указывающей, что на половые различия мощнейшим образом влияют биологические факторы, для Дерриды и его постмарксистских приспешников наука – это просто еще одна игра силы, и все ее утверждения делаются ради выгоды тех, кто сидит на верхушке научного мира. Фактов нет. Иерархическая позиция и репутация как следствие умений и компетенций? Все определения умений и компетенций даны теми, кто от этого в выигрыше, чтобы исключить других и получить выгоду – личную и корыстную.
 
В утверждениях Дерриды есть определенная правда, учитывая их хитрую природу. Сила – это некое фундаментальное мотивационное усилие (именно некое, а не определенное). Люди соревнуются, чтобы подняться наверх, их беспокоит собственное место в иерархиях. Но (и здесь вы отделяете метафорических мальчиков от мужчин в философском смысле слова) тот факт, что сила играет роль в человеческой мотивации, не означает, что она играет единственную или главную роль. Точно так же мы никогда не можем знать все, и это делает все наши наблюдения и высказывания зависимыми от того, что какие-то вещи мы принимаем в расчет, а какие-то опускаем. Это не оправдывает утверждение, что все есть интерпретация, или что категоризация – это просто исключение.
 
Остерегайтесь категоричных интерпретаций и остерегайтесь людей, которые их создают. Хотя факты не могут говорить сами за себя (так же как обширные земли, простирающиеся перед путешественником, не могут подсказать ему, как через них пройти), и хотя существует великое множество способов воспринимать даже малое количество объектов, это не значит, что все интерпретации одинаково верны. Некоторые ранят – вас самих и других. Иные подталкивают вас к столкновению с обществом. Другие не выдерживают испытания временем. А есть еще те, которые не помогают вам попасть туда, куда вы хотите. Многие из этих ограничений встроены в нас как следствие эволюционных процессов, что длятся миллиарды лет. Какие-то появились, когда мы социализировались, чтобы сотрудничать, мирно и продуктивно соревноваться с другими. Еще больше интерпретаций возникает, по мере того как с помощью обучения мы отказываемся от контрпродуктивных стратегий. Конечно, количество интерпретаций бесконечно – это все равно что говорить о бесконечном количестве проблем. Но количество жизнеспособных решений серьезно ограничено. Иначе жить было бы просто. А это не так.
 
Теперь признаюсь, что мне присущи некоторые убеждения, которые можно считать левыми. Например, я думаю, что тенденция, согласно которой ценные товары распределяются с выраженным неравенством, представляет собой постоянную угрозу стабильности общества. Думаю, тому есть хорошее доказательство. Это не значит, что решение проблемы очевидно. Мы не знаем, как перераспределить богатство, не провоцируя целый ряд других проблем. Разные западные общества пробовали разные подходы. Например, Швеция доводит равенство до предела. Америка придерживается противоположного подхода, предполагая, что сетевое построение более доступного всем капитализма создает растущий поток, который будет держать на плаву все лодки. Еще не все результаты этих экспериментов ясны, и страны сильно между собой различаются. Различия в истории, географических областях, численности населения и этническом разнообразии делают прямые сравнения весьма затруднительными. Но совершенно точно, что принудительное перераспределение во имя утопического равенства – позорное лекарство от этой болезни.
 
Кроме того, я думаю (и это может считаться левосторонним взглядом), что переделывать университетские администрации в частные корпорации (а это случается все чаще) – ошибка. Я думаю, что наука менеджмента – это псевдодисциплина. Я уверен, что правительство иногда может быть благой силой, равно как необходимым арбитром по маленькому набору необходимых правил. Тем не менее я не понимаю, почему наше общество предоставляет общественное финансирование институциям и деятелям от образования, заявленная, сознательная и четкая цель которых – разрушение поддерживающей их культуры. У таких людей есть полное право на свое мнение и действия, если они остаются в рамках закона. Но у них нет разумных оснований для общественного финансирования. Если бы радикальные правые получали государственное финансирование политических действий, замаскированных под университетские курсы, как это явно делают радикальные левые, возмущение прогрессистов по всей Северной Америке было бы оглушительным.
 
Есть и другие серьезные проблемы, скрытые в радикальных дисциплинах, помимо фальшивости их теорий и методов и настаивания на том, что коллективный политический активизм является моральной обязанностью. Нет никаких надежных доказательств в поддержку их основных утверждений: что западное общество патологически патриархально, что главный урок истории в том, что мужчины, а не природа, были первичным источником угнетения женщин, что были они именно угнетателями, а не как в большинстве случаев, их партнерами и сторонниками, что все иерархии основаны на силе и стремятся к исключению. Иерархии существуют по многим причинам. Некоторые из них спорны, некоторые нет, но они невероятно древние, с точки зрения эволюции. Угнетают ли ракообразные мужского пола ракообразных женского пола? Надо ли перевернуть их иерархии вверх тормашками? В обществах, которые хорошо функционируют, – не в сравнении с гипотетической утопией, а на контрасте с другими существующими историческими культурами – компетентность, а не сила, является первичной детерминантой статуса. Компетентность. Умения. Навыки. Не сила. Это очевидно и иллюстрируется как примерами, так и фактами. Ни один человек с раком мозга не будет настолько настроен на равноправие, чтобы отказаться от услуг хирурга с лучшим образованием, лучшей репутацией и, возможно, с самыми высокими доходами. Самыми достоверными признаками долгосрочного успеха в западных странах являются такие личные качества, как ум (определяется измерением когнитивных способностей или тестами IQ) и добросовестность (черта, характеризуемая трудолюбием и склонностью к порядку). Существуют исключения. Предприниматели и художники более открыты разным опытам, а это иная определяющая личностная черта, чем добросовестность. Но открытость связана с вербальным интеллектом и креативностью, так что это исключение приемлемо и понятно. Предсказуемая сила этих свойств, говоря языком математики и экономики, исключительно высока – если использовать терминологию силы, она среди самых высоких показателей, когда-либо измерявшихся в самых сложных областях социальных наук. Целая батарея личностных/когнитивных тестов может увеличить вероятность трудоустроить сотрудника с компетентностью выше среднего с 50:50 до 85:15. Это факты, и они так же подтверждаются, как и многие другие факты в социальных науках (а это говорит больше, чем вы можете подумать, ведь социальные науки – более эффективные дисциплины, чем признают их циничные критики). Таким образом, государство поддерживает не только односторонний радикализм, оно поддерживает также идеологическую обработку. Мы не учим наших детей тому, что земля плоская. Точно так же мы не должны учить их неподтвержденным, идеологически обусловленным теориям о природе мужчин и женщин – или о природе иерархии.
 
Не будет лишним отметить (если позволят деконструкционисты), что наука может быть пристрастна и работать в интересах силы. Не будет лишним предупредить об этом или подчеркнуть, что доказательства слишком часто являются тем, чем, как решают могущественные люди, включая ученых, они должны являться. В конце концов, ученые тоже люди, а люди любят силу так же, как силу любят лобстеры – точно так же деконструкционисты любят, чтобы их знали по их идеям и стремятся усесться прямиком на вершине академических иерархий. Но это не значит, что наука, или даже деконструкционизм, – это только про силу. Зачем вообще в это верить? Зачем на этом настаивать? Возможно, дело вот в чем: если только сила существует, то использование силы становится полностью оправданным. Нет ограничения для такого использования ни доказательством, ни методом, ни логикой, ни даже необходимостью согласованности. Нет ограничения ничем «за пределами текста». Это оставляет неприкосновенным мнение и силу, а использование силы в интересах этого мнения слишком определенно. Безумная и непонятная постмодернистская настойчивость относительного того, что все гендерные различия социально сконструированы, к примеру, становится слишком понятной, когда схватываешь ее моральный императив – когда ее оправдание силы становится раз и навсегда понятным: общество должно измениться или все перекосы должны быть устранены, пока все результаты не станут справедливыми. Но фундамент социально-конструкционистской позиции – это желание второго, а не вера в справедливость первого. Поскольку все исходное неравенство должно быть устранено (неравенство – это сердце любого зла), все гендерные различия должны оцениваться как социальные конструкты. Иначе движение за равенство было бы слишком радикальным, а доктрина слишком откровенно пропагандистской. Так что порядок логики меняется, чтобы закамуфлировать идеологию. Тот факт, что подобные заявления ведут прямиком к внутренним несоответствиям в идеологии, никогда не принимается во внимание. 
 
Гендер сконструирован, но человек, который хочет сделать операцию по смене пола, бесспорно признается мужчиной, запертым в женском теле, как в ловушке (или женщиной, запертой в мужском теле). Тот факт, что оба эти утверждения логически не могут быть правдой одновременно, просто игнорируется (или иррационализируется с помощью другого ужасающего посмодернистского утверждения: что сама по себе логика – наряду с научными техниками – просто является частью угнетающей патриархальной системы).
 
Также надо учитывать, что все результаты невозможно уравнять. Сначала их надо измерить. Сравнивать зарплаты людей, которые занимают одинаковые должности, относительно честно (хоть и этот процесс значительно осложняется такими факторами, как дата трудоустройства или разница в спросе на сотрудников в разные периоды времени). Но есть и другие параметры для сравнения, одинаково актуальные, такие как срок пребывания в должности, продвижение по службе и социальное влияние. Введение аргумента «равная оплата за равный труд» немедленно усложняет даже сравнение зарплат, лишая его практичности по одной простой причине: кто решает, какая работа является равноправной? Никто не может это решить. Вот почему существует рынок.
 
Еще серьезнее проблема группового сравнения: женщины должны делать столько же, сколько мужчины. Хорошо. Чернокожие женщины должны делать столько же, сколько белые женщины. Хорошо. Должна ли зарплата регулироваться в соответствии со всеми расовыми параметрами? На каком уровне? Какие расовые категории «реальны»? Вот простой бюрократический пример. Американский национальный институт здоровья признает американских индейцев или коренных жителей Аляски, азиатов, чернокожих, латиноамериканцев, коренных жителей Гавайских остров или других островов Тихого океана и белых. Но существует более пятисот отдельных племен американских индейцев. Согласно какой же логике «американский индеец» должен становиться эталоном? Средний годовой доход членов племени осейджи – 30 тысяч долларов, а племени тохоно-оод-хам – 11 тысяч. 
 
Одинаково ли они угнетены? А что с нетрудоспособностью? Люди с инвалидностью должны зарабатывать столько же, сколько и люди без нее. Хорошо. На поверхностный взгляд, это благородное, сострадательное, честное требование. Но кто нетрудоспособен? Является ли нетрудоспособным тот, кто живет с родителем, у которого болезнь Альцгеймера? Если нет, то почему нет? Как насчет людей, у которых невысокие показатели IQ? Насчет тех, кто менее привлекателен? Насчет людей с избыточным весом? Некоторые люди явно перегружены проблемами, которые находятся за пределами их контроля, но на самом деле редкий человек не страдает по крайней мере от одной серьезной катастрофы в каждый миг своей жизни, особенно если включить в уравнение его семью. А почему бы ее не включить? Вот она, фундаментальная проблема: групповую идентичность можно разобрать до уровня индивида. Это предложение должно быть написано большими буквами. Каждая личность уникальна, и это не просто тривиальные слова: каждая личность важна, значима, уникальна по своему значению. Членство в группе не может ухватить эту изменчивость. Никакая из этих сложностей никогда не обсуждается постмодернистскими/марксистскими мыслителями. Вместо этого их идеологический подход фиксирует точку истины, как Полярную звезду, и принуждает все вращаться вокруг нее. Утверждение, что все гендерные различия являются следствием социализации, в некотором смысле нельзя ни доказать, ни опровергнуть, поскольку культура может быть направлена на группы личностей с такой силой, что таким образом может быть достигнут практически любой результат, если вы готовы заплатить за это. Например, благодаря исследованиям отданных на усыновление идентичных близнецов мы знаем, что культура может спровоцировать увеличение IQ на 15 баллов (это считается отклонением от стандарта на один пункт). Грубо говоря, это разница между средним уровнем ученика средней школы и студента государственного колледжа. Происходит это за счет увеличения дохода (отклонение от стандарта на три пункта в сторону увеличения). То есть два одинаковых близнеца, разлученные при рождении, будут различаться в уровне IQ на 15 баллов, если первый из близнецов воспитывается в семье, которая беднее, чем 85% семей, а второй – в семье, которая богаче, чем 95% семей. Недавно были продемонстрированы аналогичные расчеты, касающиеся уровня образования. Мы не знаем, какая разница в доходах и образовании нужна, чтобы спровоцировать более радикальные перемены.
 
Такие исследования подразумевают, что, возможно, мы могли бы минимизировать врожденные различия между мальчиками и девочками, если бы хотели оказать на них достаточное давление. Это никоим образом не гарантировало бы, что мы освобождаем людей от гендера ради того, чтобы у них появилась возможность сделать свой собственный выбор. Выбору нет места в идеологической картине: если мужчины и женщины добровольно действуют так, чтобы создать гендерно неравные результаты, их выбор должен быть определен культурными отклонениями. Вследствие этого каждый является жертвой, которой промыли мозг, везде, где существуют гендерные различия, и строгий критический теоретик морально обязан их исправить. Это значит, что настроенные на равноправие скандинавские мужчины, которые не очень увлечены уходом за детьми, требуют еще большей переподготовки. В принципе, то же самое касается и скандинавских женщин, которые не слишком любят инженерное дело. Как может выглядеть такая переподготовка? Где лежат ее границы? Подобные поиски, прежде чем прекратиться, зачастую выходят за всякие разумные пределы. Убийственная Культурная революция Мао должна была нас этому научить.
 
Из мальчиков в девочки
 
В рамках определенной социально-конструкционистской теории стало догмой, что мир значительно улучшился бы, если бы мальчиков социализировали как девочек. Те, кто выдвигают подобные теории, предполагают, во-первых, что агрессия – это выученное поведение, а значит, ей можно просто не учить, а во-вторых (возьмем конкретный пример), что «мальчиков надо социализировать так, как традиционно социализировали девочек, их надо поощрять к развитию социально-позитивных качеств, таких как нежность, чуткость, заботливость, способность к взаимодействию и понимание эстетики». По мнению подобных мыслителей, агрессия сократится, только когда мальчики-подростки и юноши «начнут разделять те же стандарты поведения, которые традиционно поощрялись для женщин».
 
В этой идее столько всего неправильного, что даже не знаешь, с чего начать. Прежде всего, неправда, что агрессия просто выучивается. Агрессия присутствует с самого начала. Есть, скажем так, древние биологические схемы, обусловливающие защитную и хищническую агрессию. Они настолько фундаментальны, что все еще действуют у так называемых декоративных кошек, животных, у которых полностью утрачены самые большие и недавно эволюционировавшие части мозга, огромный процент от его общей структуры. Это наводит не только на предположение, что агрессия является врожденной, но и что это следствие активности в крайне фундаментальных, базовых областях мозга. Если представить мозг в виде дерева, то агрессия, а также голод, жажда и сексуальное желание находятся прямо внутри ствола. Принимая это во внимание, можно признать, что подгруппа двухлетних мальчиков (примерно пять процентов) довольно агрессивна по темпераменту. Они отбирают игрушки у других детей, пинаются, кусаются и дерутся. Тем не менее большинство из них эффективно социализируются к четырем годам. Но это происходит не потому, что их поощряли вести себя как маленькие девочки. Вместо этого их учат или они сами каким-то образом учатся в раннем детстве интегрировать свои агрессивные склонности в более сложные поведенческие практики. 
 
Агрессия лежит в основе стремления быть выдающимся, быть неудержимым, соревноваться, выигрывать – быть по-настоящему добродетельным, хотя бы в чем-то одном. Решительность – вот ее замечательное, социальное лицо. Агрессивные маленькие дети, которые не могут усовершенствовать свой темперамент к концу раннего детского возраста, обречены на непопулярность, поскольку их изначальный антагонизм больше не помогает им в социальном плане в более старшем возрасте. Игнорируемые сверстниками, они лишены дальнейших возможностей социализации и с немалой вероятностью могут получить статус отверженных. Это личности, которые остаются очень склонными к асоциальному и криминальному поведению в подростковом и взрослом возрасте. Но это вовсе не значит, что у агрессивных побуждений нет ни полезных свойств, ни ценности. В минимальном объеме они необходимы для самозащиты.
 
Сострадание как порок
 
У многих моих клиенток (возможно, даже у большинства) неприятности на работе и в семейной жизни происходят не потому, что эти женщины слишком агрессивны, а потому, что они недостаточно агрессивны. Для таких людей в целом характерны более женские черты, сопутствующие склонности соглашаться – например, вежливость и сострадание, а также невротичность (тревожность и эмоциональная боль). Специалисты по когнитивно-поведенческой терапии называют лечение таких пациентов тренингом ассертивности (уверенности). Недостаточно агрессивные женщины (и мужчины, но те гораздо реже) делают для других слишком много. Они склонны обращаться с окружающими людьми, как с бедными детьми. Они склонны быть наивными. Они предполагают, что сотрудничество должно быть основой всех социальных взаимодействий, и избегают конфликта. Это означает, что они избегают противостоять проблемам в отношениях, равно как и проблемам на работе. Они постоянно приносят жертвы ради других. Это может звучать добродетельно, и это действительно позиция, которая имеет определенные социальные преимущества, но она может и зачастую становится однобокой и контрпродуктивной.
 
Поскольку слишком приятные люди прогибаются под других людей, они не могут как следует постоять за себя. Предполагая, что другие думают так же, как они сами, они ожидают взаимности (вместо того чтобы обеспечить ее) в ответ на свои продуманные действия. Если взаимности нет, они ничего не говорят. Они не требуют прямого признания или не могут его потребовать. 
 
Темная сторона их натуры проявляется из-за их подчиненного положения, и они становятся обиженными. Я учу слишком приятных людей замечать появление такой обиды, которая является очень важным, хоть и очень токсичным чувством. Есть только две основные причины для обиды: когда человека используют в своих целях (или когда человек позволяет себя использовать) или плаксивый отказ взять на себя ответственность и вырасти. Если вы обижены, поищите причины. Может быть, стоит обсудить ситуацию с кем-то, кому вы доверяете. Чувствуете ли вы, что с вами жестоко обошлись, чувствуете ли себя при этом незрелым? Если, честно рассмотрев такую возможность, вы не думаете, что это так, возможно, кто-то вас использует. Это значит, вы столкнулись с моральной обязанностью высказаться в свою поддержку. Это может означать противостояние своему начальнику, мужу, жене, ребенку или родителям. Это может означать сбор некоторых доказательств, чтобы, когда вы вновь столкнетесь с этими людьми, вы могли привести несколько примеров их дурного поведения (по крайней мере три), чтобы они не могли с легкостью увильнуть от ваших обвинений. Это может означать отказ уступать, когда они приводят вам свои контраргументы. У людей их редко оказывается больше четырех. Если вы остаетесь непреклонным, они злятся, плачут или убегают. Очень полезно в таких ситуациях прибегать к слезам. Они могут использоваться, чтобы вызвать у обвинителя чувство вины в ответ на то, что он мог, теоретически, ранить чувства и вызвать боль. Но слезы часто текут от гнева. Красное лицо – хорошая подсказка. Если ваша точка зрения выдержит первые четыре контраргумента и следующую за ними эмоцию, вы завоюете внимание человека и, возможно, также его уважение. Но это настоящий конфликт – неприятный и нелегкий. Еще вы должны четко знать, чего хотите от ситуации, и быть готовым четко сформулировать свое желание.
 
Хорошая идея – сказать людям, которым вы противостоите, именно о том, что вы хотите, чтобы они делали, а не о том, что они уже сделали или делают в настоящий момент. Вы можете подумать: «Если бы они любили меня, то знали бы, что делать». Это голос обиды. Предполагайте, в первую очередь, невежество, а не злонамеренность. Ни у кого нет прямого доступа к вашим желаниям и нуждам, даже у вас самих. Если вы попробуете точно определить, чего хотите, вы можете обнаружить, что это труднее, чем вы думаете. Вероятно, человек, который вас угнетает, не мудрее вас, особенно в отношении того, что касается лично вас. Скажите ему прямо, что для вас предпочтительно, когда выясните это. Сделайте свой запрос настолько маленьким и разумным, насколько это возможно, но убедитесь, что его выполнение вас удовлетворит. Таким образом вы подойдете к спору с решением, а не только с проблемой. Склонные к согласию, сострадательные, эмпатичные, неконфликтные люди (все эти черты сочетаются между собой) позволяют другим переступать через себя и ожесточаются. Они жертвуют собой для других, иногда чрезмерно, и не могут понять, почему им не отвечают взаимностью. Склонные к согласию люди уступчивы, и это лишает их независимости. Связанная с этим опасность может быть усилена повышенной невротичностью. Склонные к согласию люди пойдут с кем угодно, кто делает им предложение, вместо того чтобы хотя бы иногда настаивать на собственном пути. И так они теряют свой путь, становятся нерешительными и начинают слишком легко колебаться. Если их, к тому же, легко напугать или ранить, у них еще меньше причин действовать самостоятельно, ведь это подвергает их угрозе и опасности (по крайней мере в краткосрочной перспективе). Технически это путь к зависимому личностному расстройству. Его можно считать полной противоположностью антисоциальному личностному расстройству, с таким набором черт, как склонность к нарушению правил в детстве и подростковом возрасте и склонность к криминалу во взрослом возрасте. Было бы прекрасно, если бы противоположностью преступнику был святой, но это не так. Противоположность преступнику – это эдипова мать, тоже своего рода преступница.
 
Эдипова мать (отцы тоже могут играть такую роль, но это происходит сравнительно редко) говорит своему ребенку: «Я живу только для тебя». Она все делает для своих детей. Она завязывает им шнурки, нарезает еду на кусочки, позволяет забираться в постель к себе и своему партнеру слишком часто. Это хороший, бесконфликтный метод для избегания нежелаемого сексуального внимания. Эдипова мать заключает пакт с собой, своими детьми и с самим дьяволом. Сделка такова: «Что бы ни случилось, не оставляйте меня. В ответ я все для вас сделаю. Взрослея, но не обретая зрелость, вы станете никчемными и ожесточенными, но вам никогда не придется брать на себя ответственность, и все, что вы делаете неправильно, всегда будет виной кого-то другого». Дети могут это принять или отвергнуть, у них есть некоторый выбор в этом вопросе.
 
Эдипова мать – это ведьма из истории про Гензеля и Гретель. У этих детей в сказке новая мачеха. Она приказывает мужу бросить детей в лесу, поскольку наступил голод, и ей кажется, что они слишком много едят. Он подчиняется жене, отвозит детей глубоко в лес и оставляет на произвол судьбы. Скитаясь, голодая, страдая от одиночества, они вдруг сталкиваются с чудом – дом! И не просто дом, а сладкий дом, пряничный домик! Человек не слишком заботливый, не слишком склонный к эмпатии, симпатии и взаимодействию может скептически поинтересоваться: «Это ведь чересчур хорошо, чтобы быть правдой?» Но дети слишком малы и слишком отчаялись. Внутри дома – добрая старая женщина, спасительница обезумевших детей, готовая и сказку рассказать, и носы вытереть; вся она – сплошная грудь и сплошные бедра, вся готова пожертвовать собой по любому их желанию, в любой момент. Она кормит детей всем, что они хотят, в любое время, и им никогда не нужно ничего делать. Но такое кормление пробуждает в ней аппетит. Она сажает Гензеля в клетку, чтобы кормить его еще более эффективно. Он обманывает ее, чтобы она думала, будто он остается худым, – подсовывает старую кость, когда женщина пытается проверить, достаточно ли у него сочные ножки. Она отчаивается ждать и растапливает печь, готовясь приготовить и съесть объект своей безумной заботы. Гретель, которую, по всей видимости, не удалось усыпить до состояния полного подчинения, выжидает момент, когда на нее не обращают внимания, и толкает добрую старую женщину в печь. Дети убегают и воссоединяются со своим отцом, который полностью раскаялся в своих злодеяниях. В семье вроде этой самый лакомый кусочек ребенка – это его личность, и его всегда съедают первым. Избыточная защита разрушает развивающуюся душу.
 
Ведьма в сказке про Гензеля и Гретель – это Ужасная мать, темная половина символической женственности. Будучи глубоко социальными по своей сути, мы склонны рассматривать мир как историю, герои которой – это мать, отец и дитя. Женское начало как целое – это неизвестная природа за пределами культуры, созидания и разрушения: это защищающие руки матери и разрушительный элемент времени, прекрасная девственница-мать и кикимора болотная. Эту архетипическую сущность в конце XIX века шведский антрополог Йоханн Якоб Бахофен спутал с объективной, исторической реальностью. Бахофен предположил, что человечество в своей истории прошло серию этапов развития. Грубо говоря, первой фазой (после несколько анархичного и хаотичного начала) была Das Mutterrecht – общество, в котором женщины занимали доминантные позиции власти, уважения и чести, где правили полиамория и промискуитет и где отсутствовала любая определенность отцовства. Вторая, дионисийская фаза, была фазой перехода, во время которой изначальные матриархальные основы были перевернуты, и власть взяли мужчины. Третья фаза, аполлонийская, все еще господствует и сегодня. Патриархат правит, и каждая женщина принадлежит одному мужчине. Идеи Бахофена стали глубоко влиятельными в определенных кругах, несмотря на отсутствие исторических доказательств. Например, археолог Мария Гимбутас в 1980-е и 1990-е годы утверждала, что мирная культура, сконцентрированная на богине и женщине, некогда характеризовала неолитическую Европу. Она считала, что эта культура была вытеснена и подавлена захватнической иерархической культурой воина, которая заложила основу современного общества. Историк искусства Мерлин Стоун сделала такое же заявление в своей книге «Когда Бог был женщиной». Эта серия принципиально архетипических/мифологических идей стала краеугольным камнем для теологии женского движения и матриархальных исследований феминизма 1970-х годов.
 
Синтия Эллер, написавшая книгу с критикой этих идей – «Миф о доисторическом матриархате», – назвала подобную теологию «облагораживающей ложью».
 
Карл Юнг столкнулся с идеями Бахофена об изначальном матриархате десятилетиями ранее. Но Юнг быстро понял, что прогресс развития, описанный швейцарским мыслителем, представлял собой скорее психологическую, а не историческую реальность. В мысли Бахофена он видел тот же процесс проекции воображаемой фантазии на внешний мир, который привел к заселению космоса созвездиями и богами. В «Происхождении и развитии сознания» и «Великой матери» соратник Юнга Эрих Нойманн расширил анализ, проделанный его коллегой. Нойманн отследил возникновение сознания, символически маскулинного, и противопоставил его символически феминным, материальным (мать, матрица) источникам, встраивая теорию Фрейда об эдиповом родительстве в более широкую архетипическую модель. И для Нойманна, и для Юнга сознание всегда символически маскулинно, даже в женщинах, и стремится вверх, к свету. Его развитие болезненно, оно пробуждает тревогу, поскольку несет с собой осознание уязвимости и смерти. Оно постоянно подвергается искушению скатиться в зависимость и бессознательное и сбросить свое экзистенциальное бремя. В этом патологическом желании ему помогает все, что противостоит просветлению, выражению, рациональности, самоопределению, силе и компетентности – все, что чрезмерно укрывает, а значит, душит и пожирает. Такая чрезмерная защита – это кошмар эдиповой семьи Фрейда, который мы быстро превращаем в социальную политику.
 
Ужасная мать – древний символ. Он проявляет себя, к примеру, в форме Тиамат, в самой ранней записанной истории, которую мы восстановили, – в месопотамской «Энума Элиш». Тиамат – мать всех вещей, богов и людей. Это неизвестное, хаос, природа, которая порождает все формы. Но это также женское божество в образе дракона, которое пытается уничтожить своих собственных детей, когда они беспечно убивают своего отца и пытаются жить на его останках. Ужасная мать – дух беспечного бессознательного, что манит вечно борющийся дух осознанности и просвещения вниз, в защитные объятия подземного мира, напоминающие матку. Это ужас, испытываемый молодыми мужчинами перед привлекательными женщинами, которые есть сама природа; они вечно готовы отвергнуть мужчин на самом глубоком из возможных уровней. Ничто не поощряет застенчивость, не подрывает смелость, не укрепляет чувства нигилизма и ненависти больше, чем этот ужас, – разве что, возможно, слишком крепкие объятия слишком заботливой мамы.
 
Ужасная мать появляется во многих сказках и во многих историях для взрослых. В «Спящей красавице» это Злая Королева, сама темная природа – Малефисента по версии «Диснея». Король и королева, родители принцессы Авроры, не пригласили ее, силу ночи, на крестины своей малышки-дочери. Таким образом они слишком укрывают дочку от разрушительной и опасной стороны реальности, предпочитая, чтобы она росла, не зная невзгод. И что они получают в награду? Достигнув половой зрелости, Аврора все еще бессознательна. Мужской дух, ее принц, это одновременно мужчина, который может спасти ее, оторвав от родителей, и ее собственное сознание, запертое в темницу махинациями темной стороны женственности. Когда принц исчезает и слишком сильно надавливает на Злую Королеву, она сама превращается в Дракона Хаоса. Символическая маскулинность побеждает ее с помощью веры и правды и находит принцессу, чьи глаза открывает с помощью поцелуя.
 
Можно возразить (и такие возражения уже были, например, в виде недавнего глубоко пропагандистского диснеевского мультфильма «Холодное сердце»), что женщине не нужен мужчина, чтобы спасти ее. Это может быть правдой, а может и не быть. Может быть, только женщина, которая хочет (или имеет) ребенка, нуждается в мужчине, чтобы спасти ее, или, по крайней мере, поддержать ее и помочь ей. В любом случае, женщине точно нужно сознание, чтобы быть спасенной, и, как мы уже отмечали, сознание является символически маскулинным и было таковым с начала времен (в обличии порядка и Логоса, по принципу опосредования). Принц может быть любовником, а может быть собственной женской внимательной пробужденностью, ясностью видения, трезвой независимостью. Это маскулинные черты – и в реальности, и в символической плоскости, поскольку мужчины действительно в среднем обладают менее нежным разумом и меньшей склонностью к согласию, чем женщины, и менее подвержены тревожности и эмоциональной боли. Повторюсь еще раз:1) это особенно верно для тех скандинавских стран, где были предприняты самые большие шаги к гендерному равенству и 2) различия эти не маленькие, согласно стандартам, по которым такие вещи измеряются.
 
Отношения между маскулинностью и сознанием также символически изображены в диснеевской «Русалочке». Героиня мультфильма, Ариэль, очень женственна, но в ней также силен дух независимости. Поэтому она любимица отца, хоть и является для него главным источником проблем. Ее отец Тритон – король, представляющий известное – культуру и порядок (с намеком на угнетающего правителя и тирана). Поскольку порядку всегда противостоит хаос, у Тритона есть противница Урсула, осьминог с щупальцами – змея, горгона, гидра. Урсула находится в той же архетипической категории, что и дракон/королева Малефисента в «Спящей красавице» (или завистливая старая королева в «Белоснежке», леди Тремейн в «Золушке», Красная Королева в «Алисе в Стране чудес», Круэлла де Вил в «101 далматинце», мадам Медуза в «Спасателях» и матушка Готель в «Рапунцель: запутанная история»). Ариэль хочет завязать романтические отношения с принцем Эриком, которого она раньше спасла при кораблекрушении. Урсула хитрым образом втягивает Ариэль в свою игру: предлагает ей отдать свой голос в обмен на возможность три дня провести в образе обычной девушки. Урсула прекрасно знает, что безголосая Ариэль не сможет установить отношения с принцем. Без своей способности говорить – без Логоса, без Божественного Слова – она так и останется под водой, бессознательная, навсегда. Ариэль действительно не удается создать союз с принцем Эриком, Урсула крадет ее душу и помещает в огромную коллекцию ссохшихся и искаженных полусуществ, надежно защищенных ее женскими милостями. Когда появляется король Тритон и требует вернуть ему дочь, Урсула делает ему ужасное предложение: он может занять место Ариэль. 
 
Конечно, устранение Мудрого Короля (который, повторим еще раз, являет собой доброжелательную сторону патриархата) было в коварных планах Урсулы все это время. Ариэль на свободе, но Тритон теперь низведен до жалкой тени своего прошлого «я». А еще важнее, что у Урсулы теперь волшебный трезубец Тритона, источник его богоподобной силы. К счастью для всех заинтересованных лиц, кроме Урсулы, принц Эрик возвращается и отвлекает злую королеву с помощью гарпуна. Это дает Ариэль возможность наброситься на Урсулу, которая в ответ вырастает до чудовищных размеров – так же, как и Малефисента, злая королева из «Спящей красавицы». Урсула создает огромный шторм и поднимает целую флотилию затонувших кораблей со дна океана. Когда она готовится убить Ариэль, Эрик берет на себя руководство разрушенным кораблем и таранит ее сломанным бушпритом. Тритон и другие пленные души освобождены. Помолодевший Тритон превращает свою дочь в человека, чтобы она могла остаться с Эриком.
 
Такие истории утверждают, что женщина, чтобы стать совершенной, должна сформировать взаимоотношение с маскулинным сознанием и противостоять ужасному миру (который иногда проявляет себя изначально в форме слишком явно присутствующей матери). Настоящий мужчина может ей помочь в этом до определенной степени, но для всех заинтересованных лиц лучше, чтобы никто не был слишком зависимым.
 
Однажды, когда я был ребенком, я играл на улице в софтбол с друзьями. Команды были смешанными – мальчики и девочки. Мы были достаточно большими, чтобы мальчики и девочки начали проявлять друг к другу доселе незнакомый интерес. Статус становился для нас все более актуальным и важным. Мой друг Джейк и я были готовы разорвать друг друга на куски и толкались возле зоны питчера, когда мимо нас проходила мама. Она была на порядочной дистанции от нас, примерно в тридцати ярдах, но по языку ее тела я немедленно понял, что она знает, что происходит.
 
Конечно, и другие дети ее тоже видели. Она шла как раз мимо нас. Я знал, что это ее ранит. Часть ее была обеспокоена тем, что я приду домой с разбитым носом и подбитым глазом. Ей было бы нетрудно крикнуть: «Эй, дети, прекратите!» или даже подойти и вмешаться. Но она этого не сделала. Через несколько лет, когда у меня были подростковые проблемы с папой, мама сказала: «Если бы дома было слишком хорошо, ты бы никогда отсюда не уехал». Моя мама – человек с нежным сердцем. Она склонна к эмпатии, взаимодействию, согласию. Иногда она позволяет людям собой помыкать. Когда она вернулась к работе, после того как сидела с маленькими детьми, для нее было настоящим испытанием противостоять мужчинам. Иногда это вызывало у нее обиду, и она сама это чувствует, иногда это была обида на моего отца, который весьма склонен делать, что хочет и когда хочет. Несмотря на все это, она не эдипова мать. Она способствовала независимости своих детей, хотя это зачастую давалось ей тяжело. Она поступала правильно, хотя это привело ее к эмоциональным страданиям.
 
Хватит вилять, будь жестче!
 
Одно лето в юности я провел в прерии центрального Саскачевана, работая в железнодорожной бригаде. Примерно в течение первых двух недель после найма каждого нового мужчину в этой сугубо мужской группе проверяли другие, более опытные мужчины. Среди рабочих было много северных индейцев кри. Это были по большей части тихие, покладистые парни – до тех пор, пока не выпьют слишком много и не проявят груз накопившихся обид. Как и большинство их родственников, они то садились в тюрьму, то выходили на волю. Они не испытывали особого стыда, считая это просто еще одной составляющей системы белых мужчин. К тому же зимой в тюрьме тепло, питание регулярное и обильное.
 
Как-то раз я одолжил одному кри пятьдесят баксов. Вместо того чтобы вернуть деньги, он предложил мне пару подставок для книг, вырезанных из настоящих рельс, проложенных в западной Канаде. Эти подставки все еще хранятся у меня. Это было лучше, чем пятьдесят баксов.
 
Когда в бригаде появлялся новенький, другие рабочие неизбежно придумывали ему оскорбительное прозвище. Меня, когда я стал членом команды, прозвали Хауди-Дуди(в честь куклы-марионетки из детской передачи), и мне до сих пор немного стыдно в этом признаваться.
 
Когда я спросил автора этого прозвища, почему он его выбрал, тот выдал остроумный и абсурдный ответ: «Потому что ты на него совершенно не похож». Рабочие часто бывают невероятно забавными – в едкой, кусачей, оскорбительной манере (как мы уже говорили в Правиле 10). Они вечно изводят друг друга, отчасти для развлечения, отчасти чтобы набрать очков в вечной битве за доминирование, а еще отчасти чтобы посмотреть, что сделает другой парень, если подвергнуть его социальному давлению. Отчасти это оценка характера, отчасти проявление товарищества. Если все идет складно (когда каждый отдает столько же, сколько получает, и может отдавать и принимать), это во многом помогает мужчинам, которые зарабатывают на жизнь. Это помогает им терпеть и даже наслаждаться прокладыванием труб, работой на нефтяных вышках, рубкой леса, работой на ресторанных кухнях и всей остальной жаркой, грязной, физически трудной и опасной работой, которая все еще почти полностью выполняется мужчинами.
 
Довольно скоро после того, как я начал работать в железнодорожной бригаде, мое прозвище изменили на Хауди – большой прогресс: у этого имени была хорошая западная коннотация, и оно уже не было столь очевидно связано с тупой куклой. Следующему новичку не так повезло. Он носил с собой прихотливую посудину для ланча, и это было ошибкой, потому что по негласному соглашению приемлемым непретенциозным вариантом пищевой тары считались кульки из коричневой бумаги. Его же посудина – ланчбокс – выглядела слишком симпатичной и слишком новой, словно мама ее купила и упаковала туда обед. Так его и прозвали – Ланчбокс. С юмором у этого парня было не очень. Он на все жаловался, ко всему относился плохо. Во всем у него были виноваты другие. Он был обидчив и мирился нелегко. Ланчбокс не мог ни принять свое прозвище, ни приноровиться к работе. Он выработал привычку реагировать со снисходительным раздражением, когда к нему обращались, и на работу реагировал так же. С ним не было весело, он не мог пошутить, а это для рабочего в бригаде фатально. После трех дней Ланчбокс, со своим дурным юмором и натужным превосходством, начал испытывать давление, которое простиралось далеко за пределы его имени. Он с ворчанием работал на линии, окруженный примерно семьюдесятью мужчинами, рассредоточенными на расстоянии в пятьсот метров. Вдруг откуда ни возьмись по воздуху летит камушек и приземляется аккурат ему на каску. Прямой удар порождает стук – к глубокому удовлетворению тихонько наблюдающих. Даже это не улучшило его чувство юмора. И камушки стали крупнее. Ланчбокс погружался в очередное действие и забывал проявлять бдительность. Вдруг – бам! – хорошо нацеленный камень застает его врасплох, вызывая взрыв раздражения и бесполезной ярости. Тихое веселье по цепочке передается вдоль железнодорожной линии. После нескольких таких дней, не став мудрее, но заработав несколько синяков, Ланчбокс исчез.
 
Работая вместе, мужчины применяют друг к другу определенный кодекс поведения. Делай свою работу. Тяни свой вес. Не спи и будь внимателен. Не скули и не будь обидчивым. Будь готов постоять за друзей. Не трусь и не стучи. Не будь рабом тупых правил. Не будь, согласно бессмертному выражению Арнольда Шварценеггера, девчачьим мужиком. Не будь зависимым – вообще, никогда. Давление является частью процесса принятия в рабочей бригаде, проверкой: какой ты – твердый, занимательный, компетентный, надежный? Если нет – уходи. Все просто. Мы не должны тебя жалеть. Мы не хотим мириться с твоим нарциссизмом и мы не хотим делать твою работу.
 
Несколько десятков лет назад была такая известная реклама в виде комикса, выпущенная бодибилдером Чарльзом Атласом. Она называлась «Оскорбление сделало Мака мужчиной», и ее можно было найти почти в каждой книге комиксов, большинство читателей которых были мальчишки. Главный герой, Мак, сидит на пляжном одеяле с привлекательной молодой женщиной. Мимо пробегает хулиган и бросает песок в лицо обоим. Мак протестует. Хулиган, а это мужчина гораздо крупнее него, хватает Мака за руку и говорит: «Слушай, ты. Я бы разбил тебе лицо… Да только ты такой тощий, что сдуешься и взорвешься». Мак говорит девушке: «Большой хулиган! Когда-нибудь я ему отомщу». Она принимает провокационную позу и отвечает: «О, не беспокойся, малыш». Мак возвращается домой, видит, в какой он жалкой физической форме, и покупает программу Атласа. Вскоре у него уже новое тело. В следующий раз, когда он идет на пляж, он бьет хулигана в нос. Девушка, которая им теперь восхищается, виснет у него на плече и говорит: «О, Мак! Все-таки ты настоящий мужчина!»
 
Эта реклама прославилась не просто так. В семи квадратиках она суммирует сексуальную психологию человека. Слишком слабый юноша стыдлив и застенчив, каким и должен быть. Какой от него толк? Его унижают другие мужчины и, что хуже, желанные женщины. Но вместо того чтобы тонуть в обиде и, согнувшись в три погибели, играть в видеоигры, сидя на диване в нижнем белье, покрытом крошками «Читос», он представляет себя с помощью того, что Альфред Адлер, самый практичный коллега Фрейда, называл «компенсаторной фантазией». Цель такой фантазии не столько в исполнении желаний, сколько в освещении своего истинного пути. Мак всерьез относится к своему телосложению, которым он напоминает пугало, и решает, что должен развить более сильное тело. Что еще важнее, он воплощает свой план в действие. Он идентифицируется с той частью себя, что может превзойти его нынешнее состояние, и становится героем своего собственного приключения. Он возвращается на пляж и бьет хулигана в нос. Мак выигрывает – как и его возможная подружка, как и все остальные.
 
Женщины явно только в выигрыше от того, что мужчины не рады мириться с зависимостью в среде себе подобных. Одна из причин, по которым сейчас так много женщин из рабочего класса не выходят замуж, заключается, как мы уже упоминали, в нежелании присматривать еще и за мужчиной, который ищет работу, а не только за своими детьми. И это справедливо. Женщина должна следить за своими детьми, хоть это и не все, что она должна делать. А мужчина должен заботиться о женщине и детях, хоть это и не все, что должен делать он. Но женщина не должна присматривать за мужчиной, потому что должна присматривать за своими детьми, а мужчина не должен быть ребенком. Это значит, что он не должен быть зависимым. Вот одна из причин, по которым мужчины так нетерпимы к маменькиным сынкам. И давайте не забывать: безнравственные женщины могут порождать зависимых сыновей, могут поддерживать и даже выходить замуж за зависимых мужчин, но пробужденные и осознанные женщины хотят для себя пробужденного и осознанного партнера. Вот почему Нельсон Манц из «Симпсонов» так необходим для маленькой социальной группы, которая окружает антигероического сына Гомера, Барта. Без Нельсона, короля хулиганов, школа вскоре была бы захвачена обидчивыми, ранимыми Милхаусами, нарциссичными, интеллектуальными Мартинами Принсами, мягкими, обжирающимися шоколадом немецкими детьми и инфантильными Ральфами Виггамсами. Мюнц – корректирующий, жесткий, самодостаточный ребенок, который использует свою склонность к презрению, чтобы решать, какую черту незрелого и жалкого поведения просто нельзя переступить. Отчасти гений сценаристов «Симпсонов» в том, что они отказываются списать Нельсона со счетов как неисправимого хулигана. Брошенный своим никчемным отцом и, к счастью, запущенный своей шлюхой-матерью, Нельсон, если присмотреться, справляется очень даже хорошо, учитывая все обстоятельства. Он даже стал объектом романтического интереса весьма прогрессивной Лизы, к ее ужасу и смятению (во многом по тем же причинам, по которым «Пятьдесят оттенков серого» стали мировым феноменом). Когда мягкость и безобидность становятся единственными сознательно приемлемыми добродетелями, твердость и доминирование начинают проявлять свою бессознательную привлекательность. Отчасти для будущего это означает, что если мужчин слишком подталкивать к феминизации, они будут все больше и больше интересоваться жесткой, фашистской политической идеологией. «Бойцовский клуб», возможно, самый фашистский из популярных фильмов, сравнительно недавно снятых в Голливуде, разве что за исключением «Железного человека», являет собой совершенный пример такой неизбежной привлекательности. Популистская основа поддержки Дональда Трампа в Америке является частью того же процесса, что и (в гораздо более зловещей форме) недавний рост ультраправых политических партий даже в таких умеренных и либеральных странах, как Голландия, Швеция и Норвегия.
 
Мужчины должны стать жестче. Этого требуют сами мужчины и хотят женщины, даже если они не одобряют жесткое и презрительное отношение, которое является неотъемлемой частью сложного социального процесса, который способствует этой жесткости, а затем усиливает ее. Некоторым женщинам не хочется отпускать своих маленьких мальчиков, и они держат их при себе вечно. Некоторым женщинам не нравятся мужчины, и они скорее будут иметь возле себя покорного помощника, даже если он бесполезен. Это также дает им множество поводов жалеть себя. Нельзя недооценивать удовольствие от такой жалости к себе. Мужчины становятся жестче, толкая самих себя и толкая друг друга.
 
Когда я был подростком, мальчики гораздо чаще попадали в аварии, чем девочки (как, впрочем, и сейчас). Это потому, что они крутили ночью баранку на покрытых льдом автостоянках. Они устраивали дрэг-рейсинг и вели машины через бездорожные холмы, возвышающиеся над ближайшей рекой на сотни метров. Они были более склонны драться, прогуливать уроки, посылать учителей и бросать школу, потому что уставали поднимать руку, чтобы спросить разрешения выйти в туалет, будучи достаточно большими и сильными для работы на нефтяной вышке. Они были более склонны кататься на мотоциклах по зимним замерзшим озерам. Как и скейтбордисты, покорители строительных кранов, фрираннеры, они делали опасные вещи, пытаясь стать полезными. Когда этот процесс заходит слишком далеко, мальчики (и мужчины) дрейфуют в сторону антисоциального поведения, что гораздо больше распространено среди мужчин, чем среди женщин. Но это не значит, что каждое проявление смелости и отваги преступно.
 
Когда мальчики крутили баранки, они также проверяли границы возможностей своих машин, свои водительские способности, свою способность к контролю в неконтролируемой ситуации. Когда они посылали учителей, они восставали против авторитета, чтобы проверить, есть ли тут вообще настоящий авторитет – тот, на кого можно положиться в кризисной ситуации. Бросая школу, они шли работать на буровые установки, когда на улице было 40 чертовых градусов ниже нуля. Это не слабость выталкивала столь многих из классов, где их ожидало спорное лучшее будущее. Это была сила.
 
Если женщины здоровы, они не хотят мальчиков. Они хотят мужчин. Они хотят кого-то, с кем можно соперничать, с кем можно бороться. Если они жестки, они хотят кого-то еще более жесткого. Если они умны, они хотят кого-то еще умнее. Они желают того, кто принесет к столу что-то, что они сами не могут обеспечить. Это зачастую делает трудным для жестких, умных, привлекательных женщин найти партнера: вокруг них просто недостаточно мужчин, которые могут в достаточной мере превосходить их, чтобы считаться желанными (кто, как гласит одно опубликованное исследование, выше их «по доходу, образованию, уверенности в себе, уму, влиянию и социальной позиции»).
 
Дух, который вмешивается, когда мальчики пытаются стать мужчинами, недружелюбен и к мужчинам, и к женщинам. Он будет так же громко и самоуверенно возражать «ты не можешь это делать, это слишком опасно», и когда маленькие девочки будут пытаться встать на ноги. Этот дух отрицает сознание. Он антигуманен, он желает неудачи, он завистлив, обидчив и деструктивен. Никто, будучи воистину на стороне человечества, не соединит себя с таким духом. Никто из стремящихся вверх не позволит такому духу овладеть собой. И если вы думаете, что жесткие мужчины опасны, подождите и увидите, на что способны мужчины слабые.
 
Не цепляйтесь к детям, когда они катаются на скейте.

«Никогда идея бога не «связывала личность с обществом», а всегда связывала угнетённые классы верой в божественность угнетателей»

Владимир Ленин

Файлы

Расширенный фенотип - длинная рука гена

Карл Саган. Драконы Эдема

Большое, малое и человеческий разум

Строение и эволюция Вселенной