Сознание как иллюзия, развитая пользователем

Даниел Деннет

Даниел Деннет - американский философ и когнитивист. 

Мы готовы, наконец, сложить вместе все кусочки мозаики и рассмотреть человеческое сознание как систему виртуальных устройств, эволюционировавших генетически и меметически, чтобы играть очень специфичную роль в той «когнитивной нише», которую нашим предкам удалось выстроить за долгие тысячелетия. Мы готовы открытыми глазами посмотреть на Картезианскую гравитацию и задать себе несколько важнейших вопросов.
 
  1. Как человеческому разуму удалось достичь «глобального понимания», используя «локальные» навыки и без помощи создателя?
  2. Отличается ли наш ум от умов других животных, а если отличается, то как и почему?
  3. Как нам явилась наша явленная картина мира?
  4. Почему мы воспринимаем окружающий мир именно так?

Краткий итог: эволюция снабдила всех живых существ необходимыми средствами, чтобы реагировать соответствующим образом на возникающие перед ними конкретные возможности, выявлять и избегать плохого, выявлять и получать хорошее, использовать полезное в данный момент и игнорировать все остальное. Это дает организмам некие навыки без понимания на всех уровнях, от молекулярного и выше. Поскольку умение может существовать без понимания, и понимание («реальное» понимание) весьма затратно. Природа сделала принцип потребности знать весьма непростым в использовании и создала весьма успешных, приспособленных, даже хитрых существ, которые и понятия не имеют, что они делают и почему. Причин, конечно, предостаточно, однако они по большей части представляют собой свободно плавающую рациональность, которую те, кто ее использует, даже во сне не видят. Мы как реконструкторы можем работать над онтологией возможностей в умвельтах деревьев, блох, медведей гризли, сохраняя полный агностицизм относительно вопроса «на что это похоже» быть ими.
 
Могут ли существовать причины, почему деревья делают те или иные вещи, не зная этих причин («в уме»). Существует ли что-то, что блоха может сделать по причинам, что продемонстрирует, что, в отличие от дерева, у нее есть причины, что она неким образом «понимает» причины, управляющие ее действиями? Возможно, что быть блохой «не похоже ни на что», так же, как и быть автоматическим лифтом. Но если уж мы говорим об этом, то почему быть медведем гризли – это тоже что-то особенное? Нам кажется, что быть медведем гризли – это нечто, только гляньте на них, прислушайтесь к ним! Нам кажется очевидным, что мы понимаем лучше, каково быть медведем гризли, чем каково быть блохой, прячущейся в его шерсти, – разве не так? Однако наше воображение, вполне вероятно, играет с нами злую шутку. Мы знаем, каково это быть нами по той простой причине, что мы говорим об этом каждый день, мы слышим признания, жалобы, читаем описания, поэмы, философские книги и даже научные статьи. Это центральное свойство нашего явленного образа действительности, и этот объективный факт должен быть очевиден даже марсианским ученым, которые изучали бы нас достаточно долго, чтобы овладеть нашими языками. Наши рассказы о внутренней жизни – форма поведения, которая так же поддается наблюдению, измерению, как и питание, бег, борьба и любовь. Есть ли что-нибудь, что мы можем сделать, – кроме как поговорить об этом, – что другие животные тоже делают, и что показало бы, что их сознание более или менее похоже на наше? Если бы марсианские ученые задали вопрос, похожи ли другие земляне – дельфины, шимпанзе, собаки, попугаи, рыбы – на говорящих землян, на что они обратили бы внимание, что поразило бы их и почему? Это не просто законный научный вопрос – это обязательный вопрос, но обычно мыслители дружно воздерживаются от ответа на него. Они выдавливают из себя нечто типа:
 
Я не представляю, где, на каком из уровней сложности жизни провести черту: сознательны ли червяки, рыбы, рептилии, птицы? Мы можем никогда так и не узнать, но мы понимаем, что человеческие существа не единственные сознательные существа. Это очевидно.
 
С этим нельзя согласиться по двум причинам. Во-первых, идея, что существует и должна существовать эта черта, проведенная в любом случае, даже если мы точно не знаем где, сама по себе глубоко додарвиновская; можно предлагать разные варианты, от поэта до опоссума, павлина, окуня и простейшего, и не обнаружить никакого «источника» сознания. Знаменитая формулировка Нагеля «на что это похоже?», используемая обычно в роли мыслительного стимула, предположительно ведущего к искомому (космических масштабов) ответу, сегодня утрачивает всякий смысл, и это должно смущать, а не рассматриваться как естественное замедление мыслительного процесса; или даже стать фундаментальной основой теории, что и полагают некоторые философы. Во-вторых, она связывает нам руки, взывая к нашей интуиции – не более того, – которая может обмануть тем или иным способом. Временный агностицизм в отношении сознания весьма подходит, выше я это подчеркивал, но не тот агностицизм, который заявляет априори, что животные сознательны, даже если мы не можем сформулировать, что это значит. В лучшем случае это уверенность в конечной победе явленного нам образа мира над научным его образом перед лицом истории бесконечных поражений. Ведь раньше люди не сомневались в том, что солнце вращается вокруг Земли. 
 
Те, кто даже не задумывается, являются ли медведи «сознательными, как мы» (что бы это ни значило), находятся под влиянием идеологии, а не здравого смысла. Их мотивы могут быть вполне заслуживающими уважения – они стремятся расширить круг существ, которых должна защищать мораль, поскольку они могут страдать, – однако до того момента, как мы сможем идентифицировать важнейшие характеристики этих существ, характеристики, их определяющие, и объяснить, почему эти усилия хуже, чем просто попусту потраченная энергия. Хуже, поскольку они бесконечно откладывают ответы на трудные и важные вопросы о том, что такое страдание, и, к примеру, могут ли насекомые, рыбы или цветы страдать. Мы должны «провести черту» по морально-нравственным причинам, и многие люди (кроме последователей джайнизма - древняя дхармическая религия, основанная на стремлении к самосовершенствованию души для достижения всеведения, всесилия и вечного блаженства. Целью джайнизма является открытие истинной природы души человека, поэтому приветствуется аскетизм, нестяжательство, вегетарианство) чувствуют себя вполне нормально, читая рекомендации, призывающие безжалостно уничтожать москитов, оленьих клещей, мух цеце, Plasmodium falciparum (микроорганизм, вызывающий малярию, а могут ли простейшие страдать?). Многие люди полагают, что крыс надо уничтожать, а их родственников-грызунов белок – нет, один комик назвал их «теми же крысами, но с хорошо поставленным пиаром». Мы же в науке должны избегать пристрастности, особенно в случаях, когда она удивляет нас весьма важными исключениями, не вяжущимися с народной мудростью.
 
А сейчас вы ощущаете слабый призыв Декартовой гравитации? «Быть медведем-гризли ни на что не похоже? Вы шутите?» Нет, я не шучу; я возлагаю бремя доказательства на того, кто утверждает, что где-то в (кажущемся) континууме по мере возрастания ловкости, происходит некий фазовый переход, расставляющий деревья и блох (или блох и медведей – выбор за вами) по разные стороны некой границы. Такая граница может существовать, однако, только если «это быть как кто-то» позволяет организмам по одну сторону делать нечто важное (вполне возможно, как раз страдать, но мы должны еще найти объективный способ определить это), чего по другую сторону делать не могут, и это будет граница, за которой не будет стоять ничего, кроме общепринятых представлений. Я не отрицаю возможность существования подобной границы; я отложил этот вопрос, пытаясь понять, как далеко мы сможем продвинуться, не устанавливая границ, и это стандартный научный подход. Чувствуя себя не в состоянии терпеть подобную беспристрастность, вы компенсируете сами себе влияние картезианской гравитации и неспособность участия в исследовании. (Важно помнить, что Декарт решал эту проблему просто: только люди обладают сознанием, а животные – бездумные автоматы.) Будучи не согласными с его вердиктом, мы по-прежнему должны провести моральную границу и совершать наши ошибки на безопасной стороне, но если мы приостановим наше научное обсуждение до того момента, пока не получим наилучшее представление о том, что себя вполне нормально, читая рекомендации, призывающие безжалостно уничтожать москитов, оленьих клещей, мух цеце, Plasmodium falciparum (микроорганизм, вызывающий малярию, а могут ли простейшие страдать?). Многие люди полагают, что крыс надо уничтожать, а их родственников-грызунов белок – нет, один комик назвал их «теми же крысами, но с хорошо поставленным пиаром». Мы же в науке должны избегать пристрастности, особенно в случаях, когда она удивляет нас весьма важными исключениями, не вяжущимися с народной мудростью.
 
Как человеческий мозг умудряется достичь «глобального» понимания, используя «локальные» возможности?
 
У термитов в термитнике нет своего генерала Лесли Грувса, чтобы командовать ими, нет своего генерала и у нейронов, еще более бездумных, живущих в нашем мозгу. Как же человеческое понимание может складываться из деятельности неразумных нейронов? В дополнение к свободно плавающим рациональностям, что объясняют многие наши структуры, наши привычки и другие особенности, существуют еще и закрепленные причины, которые мы предъявляем сами себе и другим. Эти причины сами по себе служат частью нашей жизни, они действуют в нашей картине мира наряду с деревьями, облаками, дверями, чашками, голосами, словами, обещаниями, которые составляют нашу онтологию. Мы можем что-то делать по этим причинам – оспаривать, переосмысливать, отказываться, одобрять, дезавуировать их, и эта часто скрытая форма поведения не попала бы в наш репертуар, если бы мы не загрузили это приложение в наши головокомпы. Короче, мы можем думать об этих причинах, хорошо или плохо, и это позволяет им влиять на наше общественное поведение способами, неведомыми иным организмам.
 
Отвлекающие маневры ржанки или танец «со сломанным крылом» создает для лисы причину для изменения направления движения, но не потому, что она проникается доверием. Птица может менять свои движения, чтобы привлекать внимание лисы, однако контроль за ними не требует от нее большего, чем рудиментарной «оценки» ментального состояния лисы. А лисе тем временем не обязательно понимать больше, чем то, почему она меняет курс, вместо того чтобы продолжать рыскать по окрестностям. Точно так же и мы можем выполнять множество действий, весьма ловких и ретроспективно оправданных, имея весьма туманное представление о том, чего мы хотим, однако задумка резко проясняется в ретроспективе, с помощью приписывания самим себе неких резонов. Это только наша особенность.
 
Наша привычка к самооправданию (самооценке, самоуспокоению, самоутешению, самовосхвалению и т. п.) стала одним из способов поведения (способов мышления), усвоенных нами в процессе заполнения наших голов мемами – порождениями культуры, и к ним следует отнести так же и самоуничижение, и самокритику. С их помощью мы учимся планировать свои действия заранее, оценивать их и критиковать, чтобы предвидеть возможные проблемы, проговаривая их с другими и с самим собой. Мы не только обсуждаем их, – мы воображаем их, стараемся рассмотреть в уме все возможные варианты, ищем недостатки. Мы не только Попперовы существа, мы и существа Грегори, использующие мыслительные инструменты для проектирования наших будущих действий. Ни одно животное не делает подобного.
 
Наша способность совершать подобные мыслительные действия достигается без помощи какой-либо специальной мыслительной структуры, отсутствующей у других животных. У нас нет «мыслительного ядра». Наше мышление возможно благодаря встроенной мыслительной машине, состоящей из виртуальных машин, состоящих из виртуальных машин. Попытка описать и объяснить весь этот набор компетенций посредством только восходящих манипуляций нейронауки (без помощи когнитивной нейронауки) так же нереальна, как попытка описать и разъяснить действие приложений на вашем смартфоне с помощью дешифровки программ и описания технического действия устройства и его памяти, без описания интерфейса пользователя. Интерфейс для того и существует, чтобы сделать устройство удобным для пользователя, человека, который может не знать, да и не обязан знать, все технические подробности его конструкции и функционирования. Иллюзии пользователя, хранящиеся в наших мозгах, существуют ровно для того же: они делают наши способности (до определенной степени) доступными пользователям – другим людям, – которые не могут знать и которым и не нужно знать все внутренние детали. Мы и сами используем их точно так же, примерно на тех же условиях, словно гости в собственном мозгу.
 
Возможно, что у животных существует иной эволюционный способ – генетический, не культурный – создания похожей иллюзии пользователя, но я оказался не готов представить его в сколько-нибудь убедительных деталях в соответствии с аргументом, выдвинутым этологом и специалистом по робототехнике Дэвидом Макфарландом (David McFarland, 1989) «Коммуникация – это единственная форма поведения, которая требует от организма мониторинга его собственной контрольной системы». Организмы могут весьма эффективно контролировать сами себя посредством набора умелых, но «близоруких» контроллеров, каждый из которых активируется в определенных условиях (голод или иная какая-то нужда, обнаруженная возможность, встроенная шкала приоритетов и тому подобное). Когда условия активизации конкретного контроллера перевешивают условия активной в настоящий момент задачи, он прерывает ее и берет временно все управление на себя. (Модель «пандемониума» Оливера Селфриджа [Oliver Selfridge, 1959] лежит в основе большинства более поздних моделей.) Цели существуют по умолчанию, в контуре обратной связи, которая управляет каждым контроллером задач, но единого, главного центра не существует. Эволюция стремится оптимизировать динамику прерывания этих модулей, но никто не знает, каким образом. Но ей и не нужно, чтобы кто-то что-то понимал!
 
Макфарланд утверждает, что коммуникации – это поведенческая инновация, которая все меняет. Коммуникация требует существования некоего управляющего центра, который ограждал бы организм от чрезмерно откровенных признаний о его состоянии ввиду конкуренции с другими, соперничающими с ним организмами. Как показали Докинз и Кребс (Dawkins and Krebs, 1978), чтобы понять эволюцию общения, нам необходимо рассмотреть его, прежде всего, как средство манипуляции, а затем уже как способ сотрудничества. Организм, который не принимает непроницаемый вид игрока в покер, который «выкладывает все, как на духу» всем окружающим, становится «хромой уткой» и быстро съедается или гибнет (von Neumann and Morgenstern, 1944). Для того чтобы такое не случалось, должно было появиться персональное контрольное устройство, буфер, создающий возможности управляемого обмана и, соответственно, самообмана (Trivers, 1985), и впервые в истории эволюции нервной системы были сформированы ясные и глобально доступные образы ее текущего состояния, образы, отделимые от задач, которые они выполняют, так, что обманное поведение может быть сформировано и проконтролировано независимо от контроля иных поведенческих систем.
 
Важно усвоить, что под коммуникацией Макфарланд понимает не специфическую речевую коммуникацию (характерную только для нас), а стратегическую коммуникацию, которая открывает критический зазор между чьими-то реальными целями и намерениями или целями и намерениями, которые организм пытается донести до окружающих. Несомненно, многие виды генетически наделены относительно простым коммуникативным поведением (Hauser, 1996), таким как прыжки газелей, крики тревоги, помечание территории и защита. Распространены и стереотипные формы обмана, такие как блеф во время агрессивной схватки, однако более изощренные способы введения в заблуждение требуют особой проработки, по мнению Макфарланда. Уже более сотни лет философы подчеркивают «частный характер» наших собственных мыслей, однако почти никто не задавался вопросом, почему эта наша способность столь замечательна. (Многим философам присуща этакая профессиональная слепота: они принимают явленную картину мира как данность и никогда не задаются вопросом, откуда она взялась.)
 
Как наша явленная картина мира явилась нам?
 
И здесь уже можно обнаружить еще одну странную инверсию: привычка делиться информацией в процессе коммуникаций с другими, спрашивать и предлагать причины – ведь это она создает наши персональные иллюзии пользователя. Любые организмы, от одинокой клетки до слона, обладают рудиментарным «самоощущением». Амеба ловко отбрасывает плохие вещи от себя и заглатывает хорошие, защищая собственные жизненные границы. Омар «понимает» достаточно, чтобы не отрывать и не есть собственные клешни. Свободно плавающие рациональности для поведения всех организмов организованы вокруг самозащиты. В нашем случае поведение включает в себя набор мыслительных моделей, которые мы собираем в ходе окультуривания, процессе, требующем широкого открытого взаимодействия с представителями нашего вида. Совершенства мы достигаем на практике, и оттачивание и расширение этих талантов зависит от уровня взаимной доступности. Резвые игры щенят и медвежат оттачивают их способности понимать и угадывать движения друг друга, а также понимать и планировать собственные действия и реакции, прекрасная подготовка к более серьезной деятельности в зрелом возрасте. 
 
Мы, люди, нуждаемся в установлении аналогичной связи друг с другом, когда учимся общаться, и это требует от нас понимания самих себя в процессе поведения. Сделать это нам позволяет менее рудиментарное, более «самостоятельное» самосознание. Нам нужно не только сознавать, какие конечности наши, и внимательно следить за тем, что они творят, но и за тем, какие мысли наши собственные и когда нам следует поделиться ими с окружающими. Мы можем придать этой странной идее почти парадоксальный оттенок: это как что-то типа «быть вами», поскольку вы оказались способны сказать нам – или воздержаться от рассказа – каково это быть вами!
 
Когда мы эволюционировали до нашего нынешнего состояния, то есть сообщества общающихся организмов, могущих сравнивать свои наблюдения, мы стали потребителями системы пользовательских иллюзий; она сделала версии когнитивных процессов – практически так же непостижимых, как наши метаболические процессы, – доступными для целей нашего общения. Макфарланд был далеко не первым, кто высказал идею, что объяснение нас самих другим – это новый вид активности, который лежит в основе проектно-конструкторской деятельности, создающей архитектуру человеческого сознания, как намекают эпиграфы этого раздела. Идея призвана обеспечить основу для долгожданного объяснения эволюции специфически человеческого сознания. Даже если оно ошибочно, то по крайней мере позволяет создать модель того, чего смогли бы достичь успешные обобщения. Ряд мыслителей в последнее время сосредоточились на схожих и родственных идеях: среди них «активная символика» Дугласа Хофстадтера (Douglas Hofstadter, 1979, 1982b, 1985 [особенно стр. 646], 2007), и три книги психолога Мэтью Либермана, невролога Майкла Грациано, философа в области когнитивистики Раду Богдана (Matthew Lieberman, Michael Graziano, Radu Bogdan, 2013).
 
Эволюция мемов создает условия для эволюции пользовательского интерфейса, который делает мемы «видимыми» для «нашего я», которое общается с другими «я», как центра нарративной гравитации (Dennett, 1991), автора слов и дел. Если требуется общее внимание к некой общественной теме, должны быть вещи – возможности, на которые обратят внимание и первый, и второй человек, и это именно то, что делает нашу картину мира явной для нас. Если у нас нет возможности поговорить с кем-то о наших текущих проектах и мыслях, о наших воспоминаниях, как было раньше чудесно и тому подобное, наш мозг не тратил бы время, энергию и серое вещество на подготовку дайджеста по текущей деятельности, из которого состоит поток нашего сознания. Тот, кто обладает ограниченным доступом к тому, что происходит в его мозгу, отлично подготовлен к восприятию новых мемов, распространению старых мемов и сравнению впечатлений с другими. А что такое «Я»? Это не специальный отдел нейронной сети, но, скорее, конечный пользователь операционной системы. Как написал Дэниел Вегнер в своей потрясающей книге «Иллюзия сознательной воли» (Daniel Wegner. The Illusion of Conscious Will, 2002). «Мы, очевидно, не способны распознать (не говоря уж о том, чтобы отследить) невероятное количество механических воздействий на наше поведение, поскольку мы существуем внутри чрезвычайно сложной машины». Разве не удивительно, как легко мы соглашаемся с Вегнером в этом кажущемся дуалистическим видении самих себя как отдельных оккупантов наших тел! Эти машины, «в которых мы живем», упрощают вещи для нашей же пользы: «Впечатление наличия воли, таким образом, это способ, посредством которого наш разум представляет свои действия нам, а не реальные процессы».
 
Любопытно, что наша точка зрения первого лица на наш собственный разум мало отличается от точки зрения второго лица на другие разумы: мы не видим, не слышим и не чувствуем сложного нейронного механизма, пыхтящего в нашей голове, и должны удовлетворяться интерпретацией, разжеванной версией, иллюзией пользователя, знакомой нам настолько, что мы принимаем ее не только за реальность, но самую детально известную и не подвергаемую сомнению реальность из всех возможных. Вот это и есть «быть нами». Мы узнаем о других из того, что они говорят или пишут нам, и это похоже на то, как мы узнаем о самих себе. Великий невролог Джон Хьюлингс Джексон однажды сказал: «Мы говорим не только для того, чтобы высказать окружающим нашу точку зрения, но и для того, чтобы сообщить самим себе, что мы думаем» (John Hughlings Jackson, 1915). Я, как и многие другие коллеги, неверно цитировал писателя и критика Э. М. Форстера: «Как я узнаю, что я думаю, пока не пойму, что я говорю?» Хотя Форстер и приводил версию этого высказывания в сборнике критических статей (Aspects of the Novel, 1927), это был на самом деле сарказм, намекавший на известный ранее анекдот. Широко распространилась вирусная мутация мема Форстера, по мнению Хикса (R. J. Heeks, 2013); он показал, что цитата в контексте была насмешкой над писательскими методами Андре Жида.
 
Другой утонченный критик согласился с Жидом: это та пожилая леди из анекдота, обвинявшая племянниц в отсутствии логики. Некоторое время до нее никак не доходило, что такое логика, но когда она осознала ее истинную природу, она не столько разгневалась, сколько переполнилась презрением. «Логика! Боже милостивый! Что за вздор!» – восклицала она. «Как я могу сказать вам, что я думаю, пока не пойму, что говорю?» Ее племянницы, образованные молодые женщины, думали, что она устарела; но на самом деле она была куда современнее, чем они» (Forster, 1927, стр. 71).
 
Я счастлив внести ясность – и даже более чем ясность, поскольку не смог найти никаких следов анекдота про леди и племянниц, однако хотел бы предположить, что Форстер прошел мимо важной, хотя и парадоксальной, возможности, не обратив на нее внимания. Наш доступ к собственным мыслям, и в особенности к причинности и динамике субличностных частей, ничем не отличается от нашего доступа к процессу пищеварения; мы вынуждены полагаться на скупой и серьезно отредактированный канал, который на наше неутолимое любопытство отвечает удобными для пользователя сообщениями, делая нас всего на шаг ближе к реальному «я», чем тот образ, который любят наши друзья и родственники. Еще раз: сознание не просто разговор с самим собой; оно включает в себя все виды самостимуляции и рефлексии, что мы накопили и совершенствовали в течение всей нашей сознательной жизни. Это не только то, что происходит в наших мозгах; это еще и типы поведения, которые мы практикуем (Humphrey, 2000, 2006, 2011), частично «инстинктивно» (благодаря генетической эволюции), а большей частью в результате обучения (в ходе культурной эволюции, благодаря распространению информации, индивидуальному опыту).
 
Почему мы ощущаем вещи такими, какими их ощущаем?
 
Если, как выразился Вегнер, «наш мозг изображает [подчеркиваю] свои операции для нас», если (как я уже писал) наше индивидуальное сознание представляет собой скорее иллюзию на экране компьютера, не означает ли это, что перед нами действительно картезианский театр, в котором разыгрывается имитация, показывают шоу, почти как на картинке, которую вы видите на рабочем столе компьютера? Нет, но объяснение того, что на самом деле происходит, потребует от нас напрячь воображение.
 
Мы можем написать список свойств знаков на экране: синий квадратик – «файлы», черный, похожий на стрелку, курсор, подчеркнутое желтым черное слово, означающее шрифт Times New Roman размер 12; ну и тому подобное. Существуют ли аналогичные свойства у внутренних, как-либо идентифицируемых маркеров в нашем мозгу? Мы не знаем – пока. Голые понятия, без привязанных к ним слов, активизируют наше сознание в случае, когда что-то вертится на языке, но никак не вспоминается. Это подлинные обозначения, обозначения мемов или типов ощущений, с которыми мы рождаемся на свет, обозначения иных закрепленных в памяти возможностей, которые распознаются и идентифицируются, даже если у них нет названий (пока). Закройте глаза и представьте большую синюю букву «А». Готово? Вы создали токен в мозгу, но мы не можем быть уверены в том, что он синий, также, как токен «о», который то и дело возникает в процессе словообразования, не обязательно круглый. Производство токенов происходит во время активизации нейронных цепей, и они играют важную роль в направлении внимания, возбуждении связанных токенов, модулировании различных когнитивных действий. Они участвуют в управлении такими фундаментальными действиями, как саккадические движения глаз, и инициируют действия более высокого уровня, пробуждение десятков различных приложений – мемов, – которые, как всегда, стремятся произвести новое потомство и задействовать его. Вам понятно?
 
тгр плс
 
Проведем визуальный эксперимент. Возможно, у вас в голове появились слова «тигр» и «полоса», и, возможно, от этих токенов – вы заметили? – остался специфический «отзвук», гласные «и» и «о», которые длились несколько дольше, чем непроизносимые сочетания согласных, визуального стимула, который их пробудил. Эти слова заполнили пространство перед внутренним взором оранжевыми и черными полосами, которые не были сами по себе черными и оранжевыми. (Представляли ли вы на самом деле черные и оранжевые тигриные полоски в воображении? Возможно, что и нет, поскольку активизация не была слишком сильной в вашем случае, но вы можете быть практически уверены, что субличностные [и подсознательные] токены были активированы, поскольку они «подсказали» вам ответы на вопрос эксперимента.)
 
Эта субличностная деятельность, происходящая на нейронном уровне, представляет собой реальные причинные взаимодействия, которые обеспечивают ваши когнитивные способности, но все, к чему «вы» имеете доступ, – это ее результаты. Вы не можете объяснить, как получилось, что «тгр» превратился в «тигра» и обрел «ментальный образ» полосатого, как положено, тигра в воображении. Когда вы пытаетесь рассказать, что же произошло в нашем эксперименте, вы неизбежно обращаетесь к метафоре просто потому, что у вас нет более глубокого, правдивого, точного знания о том, что происходит внутри вас. Вы пытаетесь скрыть незнание ложным, – но весьма соблазнительным – способом: вы просто воспроизводите, извиняясь и жестикулируя, распространенные представления о том, что делается снаружи.
 
Вот как это происходит. Давайте вспомним о чем-нибудь хорошо известном и понятном: предположим, мы отправляем воображаемого репортера посмотреть кусочек внешнего мира – соседний дом, например, – и рассказать нам о нем по телефону. Телефон звонит, мы берем трубку, и он рассказывает, что там четыре окна на передней стене. Мы спрашиваем его, как он это узнал, и он отвечает: «Я смотрю прямо на него, все ясно, как белый день!» Обычно нам не приходит в голову спрашивать в подобной ситуации, почему из того факта, что он ясно их видит, следует то, что он о них знает. Видеть – значит верить своим глазам, или типа того. Мы, не задумываясь, принимаем на веру не ведомые нам связи между его глазами и говорящими губами, в точности так же, как верим связи между его телефоном и нашим. Нас не интересует в данный момент, как работает телефон; мы принимаем это как должное. И мы не мучаемся вопросом, как это человеку удается просто открыть глаза и ответить на вопрос, что находится перед ним на свету, поскольку мы все можем это сделать (те, кто не слеп). Как это работает? Мы не знаем и обычно не задаемся подобным вопросом.
 
Если нам станет любопытно, мы можем попросить человека описать, но не внешний мир, а его субъективное видение внешнего мира, то есть его внутренний мир, и тем самым поставим его в затруднительное положение, прося совершить неестественные действия. Результаты, – если только он не практикующий адепт какой-нибудь секты, – получатся разочаровывающими: «Я не знаю. Я выглядываю наружу и вижу дом. Ну да, я думаю, что вижу дом, то есть нечто в форме дома, примерно в пятидесяти ярдах от меня, в нем четыре дырки типа окон… если я закрою глаза и снова их открою, я все еще здесь…»
 
Относительная доступность и простота внешней части процесса описания того, что мы видим, – мы знаем, что глаза должны быть открыты, сфокусированы, мы должны приблизиться, и нужен свет, – скрывает от нас полное отсутствие данных (с точки зрения внутреннего взора или самоанализа) о ходе самого процесса. У нас к нему не больше доступа, чем к сложным процессам, которые поддерживают связь между телефонами.
 
Откуда вы знаете о дереве возле дома?
 
Ну оно тут растет, я могу его видеть, и оно выглядит в точности как дерево!
 
А откуда вы знаете, что оно выглядит как дерево?
 
Ну знаю, и все.
 
Сравниваете ли вы его с другими вещами, существующими в мире, прежде чем утверждать, что это дерево?
 
Бессознательно.
 
На нем висит табличка «дерево»?
 
Нет, мне не нужна табличка; более того, если бы на нем была табличка, я бы прочел ее, и знал, что это табличка для обозначения предмета, на котором она висит. Я и так знаю, что это дерево.
 
А теперь вообразите, что вы можете просто растопырить пальцы на ногах, и так узнать нечто потрясающее, что произошло только что в Чикаго. И представьте, что ни капли не удивились, как это вдруг стало возможно.
 
Как вам удалось это сделать?
 
Понятия не имею, но это работает, не правда ли? Если я сожму пальцы на ногах, то больше не смогу этого делать, но если снова растопырю, я смогу узнать все, что сейчас происходит в Чикаго. Я просто знаю, что это так.
 
На что это похоже?
 
Ну это как видеть и слышать, как будто я смотрю такой телевизор с дистанционным управлением, но все же не совсем точно так. Я просто могу удовлетворять мое «чикагство» без проблем.
 
Пора остановиться с объяснениями, и на персональном уровне мы можем остановиться здесь, получив весьма примерные сведения о ментальном языке знания и видения, замечания и распознавания и тому подобных умений. Точка зрения от первого лица представляет собой проблему, поскольку она закреплена в нашей картине мира, но не в научной картине, и не может использовать возможности научного образа. Отправляя воображаемого репортера, мы предполагаем, что ответ: «Я знаю, потому что могу видеть» – полностью допустим, однако если мы распространяем то же самое предположение на случай, когда субъект сообщает о воображаемых или вспоминаемых (или воображаемых чикагских пальцевидцах) событиях, мы создаем артефакт. Наш прямой вопрос создает ответы, как в диалогах выше. Наши косвенные вопросы создают идеологии, основанные на этих ответах. Вы можете спросить самого себя, каков ваш субъективный опыт, и проверить, что вы ответите. Вы можете утвердить собственное решение, поверить в него и затем воплощать выводы, которые из него следуют. Вы можете делать это, разговаривая вслух с самим собой, говоря с самим собой про себя, или «просто думать» с самим собой о том, что вы в данный момент испытываете.
 
Такова степень вашего доступа к вашим переживаниям и опыту, и она не сильно отличается от доступа другого человека к вашим переживаниям и опыту, – если вы решите предать ее огласке и напишете отчет. Ваши убеждения, несомненно, заслуживают доверия, но не безошибочны. Другой человек способен помочь вам проверить их и даже, возможно, что-то добавить ввиду будущего опыта. Это способ изучать сознание на научной основе, и я дал ему несколько неуклюжее, но точное название: гетерофеноменология, феноменология опыта другого, по контрасту с автофеноменологией, феноменологией нашего личного опыта. Это уже давняя традиция – полагать, что чья-то автофеноменология более откровенный, более аутентичный, более надежный способ постижения опыта, что исследование «от первого лица» служит ключевым стратегическим шагом в настоящем исследовании сознания, однако это иллюзия. Гетерофеноменология точнее, надежнее, менее уязвима к влиянию иллюзий, чем автофеноменология, при условии, что вы контролируете ложь и другие способы уклонения от исследования; таким способом вы можете получить более детальный взгляд на ваш собственный опыт, ставя себя самого во все предлагаемые экспериментом условия, в которых изучается сознание. Вы можете обнаружить такие особенности вашего опыта, которые ранее ускользали от вашего внимания: как неведомые провалы и слабости, так и поразительные достижения, о которых вы не подозревали.
 
Сотрудничество с другими исследователями в процессе изучения сознания (использование «взгляда со стороны») – наиболее надежный метод восприятия сознания как явления. Настаивать, сопротивляясь, что вы знаете о вашем собственном сознании больше всех только потому, что оно ваше, – значит впадать в догматизм. Защищая наши драгоценные переживания от исследования, мы только укрепляем давно устаревшие мифы.
 
Мы спрашиваем испытуемого: сколько окон было в его спальне в доме, в котором прошло его детство, он закрывает на секунду глаза и отвечает: «два». Откуда вы знаете? «Потому что я “посмотрел”… и “увидел” их!» Конечно, не буквально. Его глаза были закрыты (или смотрели куда-то вдаль). Глаза не были задействованы, однако остальная часть зрительного процесса активизировалась, та часть, о которой мы обычно не думаем. Это нечто вроде зрения, но одновременно и не совсем, и как это работает не очень ясно с точки зрения народно-психологического взгляда, внутреннего взгляда и самоанализа. Когда мы сталкиваемся с этой знакомой пустотой, возникает неодолимый соблазн придумать суррогатное название – ментальный взор и заменить им ту часть реального мира, которую наблюдают другие люди, наши «репортеры». И мы можем быть вполне уверены в существовании этого суррогатного мира в определенном узком смысле: должно быть нечто – нечто в нейронных процессах, – что надежно и мощно удерживает кучу разной информации на насущную тему, поскольку мы можем наглядно подтвердить возможность ее извлечения из «этого нечто» в виде облеченных в слова сообщений, почти так же надежно, как если бы мы непосредственно видели все эти вещи. «Сохраненный образ» дома обладает определенной детальностью и точностью, и их можно проверить, и у них есть пределы. Эти пределы дают нам важные ключи к тому, как информация хранится в мозгу, но не следует делать выводов о том, что она хранится где-то в виде картинки, с которой можно свериться99.
 
С этой точки зрения наша полная неспособность рассказать, что происходит, когда мы вызываем в памяти образы, вовсе не удивительна. Мы точно так же не способны определить, что происходит, когда видим мир, помимо мелких подробностей о движении глаз. Мы просто смотрим и узнаем, и это все, что мы знаем. Процесс видения происходит подсознательно, и он должен фиксировать все, что мы делаем, благодаря открытым глазам: мы можем собирать чернику, бросать мячик, распознавать ориентиры, перемещаться по незнакомой местности и читать, например. Кроме того, процессы в коре нашего головного мозга поддерживают нашу систему речи в активном состоянии, и мы можем описывать наши действия. Внутри нас продолжается субличностная история, несмотря на то что большая ее часть остается в тени. Мы можем быть уверены, что субличностные процессы происходят все время, развиваясь между глазными яблоками и рассказом (и другими объектами), и что в этой истории второго представления с эго («я», внутренний босс, внутренний свидетель) просмотра на внутреннем экране с последующим отчетом не будет. Как я не устаю повторять, вся работа, якобы выполняемая воображаемым гомункулусом в картезианском театре, должна быть распределена (во времени и пространстве) между множеством разных отделов мозга.
 
А теперь попробуем разделить и собственное «я» на несколько частей. Какие изменения нужно внести в «наблюдающего репортера», чтобы это проделать? Может быть, нам помогут посредники, обладающие убеждениями, но не имеющие понятия, как они пришли к ним, кто-то вроде оракулов, которых переполняют предсказания, но которым нечего нам рассказать (ну или самим себе, конечно) о том, откуда у них это все. Рэй Дженкедофф исследовал этот вопрос несколько лет назад (1996) и набросал перспективы, которые были доработаны Брайсом Хюбнером и мной. Мы ввели концепцию субличностной болтовни (2009):
 
Ключевой вывод заключается в том, что модуль тупо и навязчиво преобразует мысли в языковую форму и наоборот (Jackendoff, 1996). Если представлять схематично, мыслительные образы запускают производство словесного их воплощения, которое примерно соответствует содержанию мысли и создает рефлексивную болтовню. Эта лингвистическая болтовня, всплеск лингвистической активности, представляет собой предречевой акт, производимый субличностно, то есть не от чьего-то лица и не кем-то; она эндогенным путем направляется в систему восприятия речи, которая напрямую связана с системой внутренней речи. Болтовня пропускается сквозь систему внутренней речи и проверяется на возможность быть произнесенной вслух, и из нее создается некое утверждение, воспроизводящее ее содержание. Затем включается система фиксации болтовни, содержание проверяется, и болтовня или отбрасывается, или принимается, а процесс повторяется (Huebner and Dennett, 2009, p. 149).
 
Эти выводы еще не окончательны и поверхностны, и требуют уточнения, однако похожая идея создания «нарратива» недавно была высказана также и Густавом Маккула (Gustav Markkula, 2015), который утверждает, что присущая человеку манера задавать самому себе вопросы о том, что он есть такое, и отвечать на них, создает воображаемые артефакты, которые мы принимаем за «квалиа». Это понятие находится в большом почете у тех философов, которые стремятся восстановить дуализм в качестве серьезной теории разума.
 
Странные инверсии в рассуждениях Юма
 
Но зачем нам знать о том, что видеть, слышать и ощущать запах должно быть на что-то похоже? Почему нам кажется, что существует некий внутренний театр с мультимедийным шоу, начинающимся всякий раз, как мы просыпаемся? Даже если мы допускаем наличие субличностной истории в научной картине мира, способной удовлетворительно объяснить мои поведение и эмоциональные реакции, решения и рассказы, она должна оставить меня снаружи! И вернуть меня и мое квалиа обратно в мир, не бросать, и это работа, которая еще предстоит. Лучший ответ на этот вопрос я называю странной инверсией причинности Юма, он сформулировал один провидческий тезис о нашем опыте причинности, причем задолго до того, как свои инверсии открыли Дарвин и Тьюринг. Теория причинности Юма изобилует сложностями и противоречиями, и многие из его выводов, казавшиеся долгое время весьма важными, сегодня отброшены, однако одна центральная идея продолжает быть актуальной и дает представление о связи между нашей картиной мира и его научным объяснением, а также о природе нашего сознательного опыта в целом, не только опыта причинности.
 
Юм утверждал, что причинные связи мы слышим и видим ежедневно, например когда наблюдаем камень, разбивающий окно, слышим звон колокола, по которому ударяет звонарь, но все, что мы ощущаем на самом деле, это только последовательность: А следует за В, а не А вызывает В. Если бы Юм ошибался, то не существовали бы мультфильмы: чтобы изобразить Багза Банни жующим морковку, художникам бы пришлось добавлять не только звуковую дорожку с громким хрустом, синхронизированным с зубами кролика, но и что-то вроде причинной дорожки, которая показывала бы, как зубы Банни, смыкаясь, вызывают, а не просто предшествуют, исчезновению половины морковки и громкому хрусту, который мы слышим. Но нужды в этом, конечно, нет. Определенной последовательности кадров в фильме вполне достаточно, чтобы создать впечатление причинности. Однако, считал Юм, впечатление причинности, которое мы ощущаем, идет изнутри нас, а не извне; оно является результатом привычки к предположениям, которая укоренилась в нас благодаря долгим часам бодрствования. (Юм полагал, что привычка предполагать имеет выученное происхождение, из детства, однако современные исследования показывают, что мы рождаемся с неким автоматическим ощущением причинности, типа рефлекса, и готовы «видеть» причинность всякий раз, как наши органы чувств сталкиваются с правильной последовательностью стимулов.) Мы запрограммированы, увидев А, ожидать В, и когда В случается, – это главный тезис Юма, – мы приписываем наши перцептивные реакции неким внешним причинам, которые переживаем непосредственно тем или иным образом. (Мы думаем, что видим, как зубы кролика Банни вызывают уменьшение морковки.) На самом деле мы погружаемся в иллюзию, интерпретируя наши сбывающиеся ожидания В как что-то, поступившее из внешнего мира. Юм назвал это явление «великой склонностью разума распространяться на внешние объекты» (Hume, 1739, I: xiv). Этот «привычный переход» нашего разума служит источником нашего чувства причинности, свойства «восприятия, а не объектов», и, добавлял философ, «это искаженное понимание настолько присуще разуму», что от него невозможно избавиться. Оно распространено и в наши дни в виде неосознанного предположения, что все воспринимаемые нами вещи приходят исключительно извне.
 
Распространены и другие представления, которые нуждаются в применении странной инверсии Юма: сладкий вкус – неотъемлемое свойство сахара и меда, заставляющее их любить; чья-то внешняя сексуальность порождает наше желание, содержащийся в шутке юмор заставляет нас смеяться (Hurley, Dennett, Adams, 2011). Упрощая, можно сказать, что в этих примерах причины и следствия нашей картины мира меняются местами в картине научной. Вы не найдете никакой сладости в молекуле глюкозы; вместо этого нужно смотреть на устройство мозга любителей сладкого. Именно реакция нашего мозга заставляет «нас» (в картине мира) «проецировать» иллюзорное свойство в (ощущаемый нами) мир. Структурные и химические свойства глюкозы – имитируемые также сахарином и иными подсластителями, – порождают сладость как реакцию нашей нервной системы, однако «внутренняя субъективная сладость, которой я наслаждаюсь», не является воссозданием или моделированием этих химических свойств в нашем сознании, это не какое-то особенное качество нашего нефизического разума, предназначенное для украшения ощущаемых нами свойств внешнего мира. Это вообще не свойство, это просто удобная иллюзия. Наш мозг обманывает нас, убеждая, что у некоторых продуктов есть восхитительное, но не поддающееся описанию качество: сладость. Мы можем ее распознать, вспомнить, мечтать о ней, но не можем описать: она невыразима и не поддается анализу.
 
Нет более удобного слова, чем «проекция» для описания этого эффекта, но, конечно, все мы понимаем, что это только метафора; цвета в буквальном смысле не проецируются (как в слайд-проекторе) на поверхность (бесцветных) объектов, в точности как идея причинности не телепортируется в точку столкновения бильярдных шаров. Мы используем упрощенный термин «проекция» для метафорического обозначения разницы между ощущаемой и научной картинами, однако какова истинная цепь событий? Что на самом деле происходит в научном образе мира? Большинство ответов можно получить, как я думаю, из прогнозного кодирования. (Как сознание обнаруживает собственные возможности?)
 
Именно в этом процессе байесовские ожидания выстраиваются в итерацию: наша онтология (в истории с лифтом) выполняет близкую-к-оптимальной каталогизацию всех вещей в мире, которые имеют значение для нашего поведения, контролируемого мозгом. Эту работу выполняют иерархические байесовские предсказания, создавая изобилие возможностей: мы ожидаем, что крупные объекты имеют объем, который станет видимым, когда мы зайдем с другой стороны, что двери открываются, что по лестнице можно подняться, что в чашку можно что-нибудь налить, и тому подобное. Но среди вещей в нашем умвельте есть нечто весьма важное – мы сами! Наши байесовские ожидания относительно самих себя должны подсказывать, что мы дальше делаем и что с нами будет! И мы поступаем соответственно. Вот пример: представим себе милого младенца. Естественно, умильность не является «врожденным» качеством малышей, хотя кажется, что это именно так. Мы «проецируем» на малыша нашу потребность тискать, защищать, ворковать, целовать, лелеять… эту очаровательную крошку. Дело не только в том, что срабатывает детектор привлекательности (основанный на пропорциях лица, тела), у вас есть потребность в ласке и защите, вы ожидаете, что малыш пробудит в вас эти чувства, и многообразие ожиданий и есть «проекция» умиления на ребенка. Когда мы собираемся увидеть в кроватке младенчика, мы ожидаем также, что он будет симпатичным и беззащитным – именно так, мы ожидаем ожидания ощутить потребность потискать его. Когда наши ожидания сбываются, отсутствие сигнала «ошибка предвидения» интерпретируется нашим мозгом как подтверждение того, что и на самом деле объект, с которым мы взаимодействуем, действительно обладает теми качествами, что мы ожидали ощутить. Привлекательность – качество, которое проходит байесовский тест на существование в качестве объективной структурной части мира, в котором мы живем, и это все, чему следует произойти. Любая дополнительная «проекция» была бы излишней. В таких качествах, как сладость и привлекательность, есть нечто особенное – их восприятие зависит от свойств нервной системы, эволюционировавшей, чтобы их, собственно, и создать. Они играют субъективную и привилегированную роль в управлении нашей системой контроля, – короче говоря, мы заботимся о них.
 
А сейчас нам нужно быть особенно внимательными, чтобы не спутать два независимых суждения. Сладость и привлекательность зависят от свойств нашей нервной системы, и, следовательно, в этом ограниченном смысле субъективны, однако это не должно означать, что сладость, к примеру, является внутренним (субъективным) свойством сознательного опыта! Странная инверсия Юма удивительна, но не полна: когда он говорит о присущей разуму «великой склонности распространяться самостоятельно на внешние объекты», это следует рассматривать не как конечный этап, а только лишь как ступень к будущей инверсии. Картина Юма создает любопытный образ разума, окрашивающего внешний мир в оттенки, созданные из внутреннего содержимого разума, – из его убеждений, идей, словарного запаса. Но это не так, таких красок нет (однажды я назвал их «фикцией»). Нам пора подтолкнуть инверсию Юма чуть дальше и показать, что иконки нашей иллюзии пользователя, в отличие от иконок на экране нашего компьютера, не обязательно должны быть выведены на экран.
 
Красная полоса как сознательная цель

одноцветные шары

На первый взгляд эти парящие сферы могут показаться красными, фиолетовыми или зелеными, но на самом деле все 12 сфер имеют один и тот же мягкий оттенок бежевого.

Еще один пример должен окончательно прояснить мою точку зрения, если не окончательно всех убедить; как писал Юм, противоположное представление глубоко укоренилось у нас в мозгах. 



1) Посмотрите на розовую точку и сосчитайте до 30. В это время не двигайте глазами — смотрите на точку.
2) После того, как вы досчитаете до 30, сразу же посмотрите на пустое пространство, например на стену или лист бумаги.
3) Наслаждайтесь видом американского флага в его настоящих цветах.
Что вы видите?
 
«Я вижу американский флаг красно-белый и синий».
«Видите вы красные полосы?»
«Да, конечно».
 
А теперь подумайте: никакой красной полосы на странице нет, как нет ее ни на вашей радужке, ни у вас в мозгу. На самом деле красной полосы нет вообще нигде. Вам только кажется, что она там нарисована. Ваш мозг «проецирует» несуществующую красную полосу во внешний мир. (Важно, что красная полоса не кажется вам находящейся у вас в голове; она кажется нарисованной на странице, как будто ее проецирует туда особый проектор в середине вашего лба.) Внутри вас находится нечто, но это не красная полоса. Это представление о красной полосе в той части нервной системы, которая отвечает за представления и место которой до сих пор точно не определено, и никто не знает, как ее найти и раскодировать, но мы можем быть практически уверены, что это не полоса и она не красная. Вы не знаете точно, что заставляет вас видеть красную полосу во внешнем мире, поэтому возникает соблазн впасть в заблуждение Юма. Вы неправильно толкуете свое видение (суждение, убеждение, веру, склонность) красной полосы как порождение субъективных процессов (квалиа, на философском жаргоне), как источник вашего суждения, хотя на самом деле все ровно наоборот. Это ваша способность описать «красную полосу», ваше мнение, ваша готовность делать предположения, которые вы и сделали, и ваша эмоциональная реакция (если она была) на «красную полосу» стали источником вашего убеждения в том, что субъективная красная полоса существует.
 
Это пример распространенных ошибок, которые были тщательно изучены представителями других направлений философии: объект убеждений путают с его причиной. Обычно, когда ваши чувства вас не обманывают или вы не стали жертвой мошенника, когда вы верите во что-то (в существование некой сущности с определенными свойствами в вашем окружении), это происходит потому, что эта сущность с ее свойствами заставила вас поверить в нее, воздействуя на ваши органы чувств. Вы верите в то, что в правой руке у вас яблоко, потому что именно это яблоко заставило вас поверить в его существование, отражая свет в ваши глаза и действуя силой тяжести на вашу ладонь. В этой обычной ситуации можно сказать, отбросив все софизмы, что яблоко, объект, в существование которого вы верите, и является (первичной или основной) причиной вашей убежденности. Однако на свете существуют и всем известные анормальные явления: миражи, оптические иллюзии, галлюцинации, цветные послеобразы и розыгрыши. Предположим, некая группа друзей решает разыграть Отто: они придумывают несуществующего человека, Дэна Квалиа, и начинают посылать от его имени Отто электронные письма, сообщения, открытки с поздравлениями. Дэн Квалиа оставляет следы, звонит по телефону, бывает почти в тех же местах, но не в тех же точно, что и Отто; Отто постоянно чуть не сталкивается с неуловимым (а на самом деле несуществующим) Квалиа. Вскоре Отто начинает верить, что Квалиа вполне реальный человек, с настоящей биографией, голосом, фигурой и другими особенностями. Дэн Квалиа становится интенциональным объектом, объектом убеждений и представлений Отто. Мысли Отто связаны с Квалиа, несмотря на то что самого Квалиа не существует в природе.
 
Существуют совершенно другие люди, которые оставляют следы, шлют письма и открытки, но не Дэн Квалиа. Представления Отто о Дэне имеют множество разных искусственно созданных причин, и ни одна из них не является человеком по имени Дэн Квалиа. Но Отто об этом не знает. Он уверен, что Квалиа реален, – он его видел, говорил с ним по телефону, получал от него письма, и тому подобное. Он хочет встретиться с новым другом. Кого же он хочет увидеть? Ну никак не шутников; их он всех знает и не испытывает особого желания видеться с ними снова. Дэн Квалиа не существует, но именно он стал объектом устремлений Отто – как источник молодости был вожделенной целью Понсе де Леона. Понсе носился с идеей существования источника вечной молодости (если можно так сказать), но не идея была целью его поисков. Идея у него была! Он искал не идею, он искал источник. И Отто ищет не свои представления о Дэне Квалиа. Он ищет мужчину, ориентируясь в поисках на представления о нем.
 
А теперь попробуем применить те же методы к красной полосе. Если вы не имеете представления о явлении зрительных послеобразов, вы вполне можете наивно верить, что красная полоса реальна, и все ее видят при определенном угле зрения. Если вы на самом деле поверили в это, то представляемый вами объект не существует во внешнем мире, причина его возникновения – зеленые полоски на изображении флага и различные нейронные события в визуальной коре вашего мозга. Ни одно из них не является красным и даже не может быть красным. Но вы не наивны и отлично знаете, что никакой красной полосы на картинке нет, но это приводит вас к ложному выводу (увы, часто непоколебимому), что вы не можете быть не правы – красная полоса есть, но она существует «субъективно» в мозгу. Вы же видите ее! Ну да, вы вроде как видите ее. В поддержку своих теоретических выводов вы можете спросить: как я мог бы получить ощущение красной горизонтальной полосы, если хоть где-нибудь не было бы ничего красного и горизонтального? Немного резкий ответ на этот риторический вопрос таков: «Да легко. Если до вас не доходит, думайте лучше».
 
В этот момент происходит рождение квалиа, артефакта дурного теоретизирования. Объект, на который направлены ваши устремления, не вызывает сомнений: вы верите всем сердцем и душой – не в то, что там, снаружи, есть красная полоса, а тому, что она здесь, внутри (нечто с квалиа красной полосы): в конце концов вы можете «посмотреть на это», «вспомнить это», «насладиться этим», «сравнить с похожим предметом из вашей памяти». Про квалиа думают, что это что-то внутреннее, субъективные свойства, которые знакомы нам более непосредственно, в то время как обычные внешние причины нам менее известны – настоящие красные полосы и другие вещи. Когда вы совершаете такое, вы постулируете внутреннюю причину, обладающую теми же свойствами что и интенциональный объект (объект вашего внимания), определяющий особенности вашего восприятия, – однако это частная, субъективная версия общественных, объективных свойств красного цвета и тому подобного. Когда же вы осознаете, что интенциональные объекты из ваших ошибочных убеждений просто не существуют, пропадает и необходимость в теории или объяснении этого внутреннего чего-то-такого-с-таинственными-свойствами. Дэн Квалиа, интенциональный объект веры Отто в-реальность-дэна-квалиа не создался из эктоплазмы или фигоплазмы, или еще чего-то невнятного. Точно так же, как Санта-Клаус или Шерлок Холмс. Поэтому, когда вам кажется, что вы видите красную полосу там, где красной полосы нет и не может быть в реальном мире, там и не должно быть никакой иной сущности (сделанной из красного фигмента), которая была бы «реальной видимостью», которую вы воспринимаете как переживание.
 
А что там, на этом месте? Что же объясняет вашу уверенность в том, что там красная полоса? В вашем мозгу что-то присутствует: естественно, там должно быть что-то, что отвечает за эти ощущения, но это нечто в среде спайковой активности нейронов и более нигде, особенное, безмолвное, богатое информацией, субличностное состояние, символ представления о красной полосе, не более красное и не более полосатое, чем токены слов – они тоже не громкие и не тихие (не черные и не красные). Такова причина вашей уверенности в существовании красной полосы, но она не является при этом интенциональным объектом этой уверенности (поскольку она не красная и не полоса).
 
Но даже если возможное объяснение моих субъективных состояний таково, то как мы можем узнать, что в нашем разуме или даже непосредственно в мозгу нет некой среды квалиа? Откуда мы знаем, что «наивное» объяснение ошибочно? Представьте, что мы отложим наш прямой и весомый ответ на риторический вопрос, временно примем противоположную точку зрения и посмотрим, что получится. Предположим, что существует некое субъективное свойство, которое «объясняет» ваши текущие внутренние убеждения и способности. Предположим, что когда вы ощущаете горизонтальную красную полосу, где-то реально существует горизонтальной формы красное квалиа (что бы это ни было), и именно оно является причиной или источником вашего убеждения, что вы ощущаете горизонтальную красную полосу, и эта визуализация в неведомой среде определена или спровоцирована подтверждением (отсутствием опровержения) всех ожиданий, возникших в результате нормальной работы вашей визуальной системы. Вот расширенная версия объяснения эффекта красного остаточного изображения, окончательно проясняющая это предположение.
 
Фиксация взгляда на несколько секунд прямо перед собой на реальных зеленых полосках утомляет нейронные цепи системы распознавания цвета, и она выдает ложный сигнал (красный, а не зеленый), который не отвергается до тех пор, пока не пройдет усталость. Поэтому где-то в процессе взаимодействия между сетчаткой и, хм, центром философских убеждений отображается краснополосатое квалиа; именно восприятие этого квалиа вызывает, обосновывает, питает, снабжает, поддерживает философское убеждение, что в этот самый момент вы радуетесь краснополосатому квалиа.
 
Это объясняет идею, стоявшую за тем самым риторическим вопросом: нам нужно что-то вроде этого (разве нет?), чтобы объяснить неоспоримый факт того, что вам определенно видится красная полоса. Вы не просто сообщаете об этом (как сделал бы робот, запрограммированный на выявление остаточных цветных послеобразов), вы совершенно уверены, что это именно так.
 
Прекрасно. Итак, у нас есть квалиа, встроенная в схематичный набросок процесса. Что дальше? Нечто должно иметь доступ к изображению в этой среде (иначе говоря, визуализированное квалиа было бы создано зря, осталось бы невостребованным и неоцененным, как прекрасная картина в пустой комнате). Назовем это нечто, имеющее доступ, внутренним наблюдателем. И как вы полагаете, какой должна быть правильная реакция этого внутреннего наблюдателя на это изображение? Что еще, как не суждение, что там, кажется, действительно есть красная полоса, часть хорошо видимого американского флага? Но этот вывод уже был сделан в процессе не подтвердившихся ожиданий. Красная полоса в определенном месте визуального пространства была идентифицирована системой: этот вывод стал информацией, которая сформировала внутреннюю визуализацию (точно так же, как битовый массив формирует распределение цветов на экране компьютера). Введение понятия квалиа, таким образом, дублирует необходимую когнитивную работу. Для сознания больше нет работы (или игры).
 
И вот здесь становится понятной важность вопроса, который я назвал Трудным Вопросом и рекомендую постоянно задавать (1991, стр. 255): что же из этого следует? Многие теоретики сознания останавливаются на середине теории. Но если вы хотите построить цельную теорию сознания, вам придется задавать вопрос и отвечать на него всякий раз, как вы внесли нечто «в сознание» (все, что угодно, чье поступление в сознание вы зафиксировали). Если вместо этого вы остановитесь и начнете праздновать победу, вы повесите на Субъект или на свое Я потребность как-то реагировать, делать что-то с этим поступлением, и задача останется так и не проанализированной. Если ответ, который вы даете на Трудный Вопрос, угрожающе повторяет те ответы, что вы уже дали на «легкие» вопросы о том, как работает предквалиа часть процесса, вам придется признать, что вы бегаете по замкнутому кругу. Придется сказать себе «стоп» и пересмотреть все заново.
 
Упорное отстаивание идеи о том, что квалиа одновременно суть и причины, и интенциональные объекты (существующие интенциональные объекты) интроспективных убеждений ведет к дальнейшим артефактным фантазиям, самой экстравагантной из которых является идея, что, в отличие от нашего знания всяких других видов причинности, наше знание ментальной причинности безупречно и непосредственно: якобы мы не можем ошибаться, когда декларируем, что наши субъективные убеждения о составляющих нашего сознательного опыта определены именно этими составляющими. Мы обладаем «привилегированным доступом» к причинам или источникам наших интроспективных убеждений. И туда не могут проникнуть никакие мошенники! Мы не можем внутри себя стать пленниками иллюзий! Это вы можете быть зомби, невольно принимая себя как существо с реальным сознанием и с реальным квалиа, но я-то знаю, что я не зомби! Увы, это не так. Единственным основанием для этого убеждения служит сила самого убеждения, и как только вы допускаете теоретическую возможность, что среди нас могли бы быть зомби, вы должны отказаться и от собственных оценок по части собственного незомбичества. Я не могу доказать это пока, но я могу побудить будущих теоретиков сознания признать существование пропасти, созданной этими побуждениями, и признать, что она возникает не в обоих случаях.
 
Что такое декартовская гравитация и почему эта идея столь устойчива?
 
Рене Декарт не был первым великим мыслителем, который пытался объяснить человеческий разум, однако его видение, изложенное им в трудах «Рассуждение о методе» (1637) и «Размышления о первой философии» (1641), было столь ярким и всеобъемлющим, что оно оказало решающее влияние на все последующие изыскания в этой области. Его новаторские исследования анатомии мозга были бесстрашными и творческими, однако его инструменты и методы не были способны охватить больше, чем лишь крошечную часть тех сложных процессов, с которыми он имел дело; вдобавок ему были доступны лишь самые примитивные метафоры – канаты, блоки, жидкости, текущие по трубкам, и они не могли дать достаточно пищи для его воображения и возможностей для построения материалистической модели мозга как вместилища разума. Поэтому вряд ли стоит винить его в том, что он поспешил сделать вывод о том, что разум, о котором он столько знал «изнутри», является чем-то потусторонним, мыслящей, нематериальной субстанцией (res cogitans). Он начал не с того конца, взяв за основу прямого и якобы безошибочного, эпистемологического доступа к сознанию «точку зрения от первого лица», и этот его шаг закрепил его иллюзию пользователя, с самого начала и систематически искажавшую ход исследований. Но что еще он мог сделать? Рассматривать ткани мозга было совершенно бессмысленно по сравнению с изучением мыслей, ощущений и восприятий, которым он радовался или из-за которых огорчался, планов, которые он замышлял или эмоций, которые определяли его настроение.
 
С той поры философы, психологи и другие ученые полагались в основном на интроспекцию, как по меньшей мере на щедрый источник подсказок (и загадок), временно отложив вопрос, откуда все эти сокровища брались. Прежде всего это было «самоочевидно»: наш сознательный разум наполнен идеями, ощущениями, эмоциями, с которыми мы «близко знакомы», и это, по взаимному согласию многих ученых, превосходит по детальности и правдивости любые другие формы знания. Преобладание «личного опыта» было неизбежным для большинства исследований, почти аксиомой. Иногда он становился практически фундаментальной методологической основой: Джон Сёрл (John Searle, 1980) изложил ее в категорической манере: «Запомните: в такого рода дискуссиях надо всегда настаивать на точке зрения от первого лица. Первый шаг к операционалистской (течение в философии и методологии науки XX века, полагающее операционализацию критерием научности теоретических и эмпирических суждений. Операционализация – определение у явления признаков, которые можно измерить, выявить, строго определить) ловкости рук случается, когда мы стараемся представить, как мы могли бы узнать, каково это было бы для других». Действительно, для многих философов самым трудным был не поиск научного объяснения для сознательного опыта, но поиск возможности проникнуть «за завесу восприятия» и достать его «оттуда» во «внешний мир», а «Размышления о первой философии» Декарта были как раз первым исследованием такого способа мышления.
 
За следование советам Сёрла вы заплатите цену – вы получите все ваши явления, события и вещи, которые можно объяснить с помощью вашей теории, через канал, предназначенный не для научного исследования, а для простого, удобного взял-и-пошел использования в суетливой и беспорядочной жизни, когда время постоянно поджимает. Вы можете многое узнать о том, как мозг это делает, – вы можете узнать многое и о компьютере, настаивая на его точке зрения, в конце концов, – однако только если напомните себе, что ваш канал поступления информации упрощен и метафоричен, не буквален. Это значит, что вы должны все-таки сопротивляться соблазнительному искушению постулировать целый арсенал особых субъективных свойств (как правило, именуемых квалиа), к которым только вы и имеете доступ. Это все прекрасные вещи для нашей явленной картины мира, но их следует «взять за скобки», как говорят феноменологи, приступая к научным объяснениям. Неспособность оценить это приводит к раздутому списку сущностей, которые нужно объяснять, описывая, прежде всего, Трудную Задачу, которая есть ничто иное как артефакт неспособности признать, что эволюция сделала нам подарок, пожертвовав буквальной истиной ради пользы.
 
Вообразите, что вы спрашиваете у кого-то совета, и вам его дают: «Используйте вашу поджелудочную железу!» или «Используйте вашу печень!» Вы будете в замешательстве, как это сделать. Но когда учитель строго требует «использовать мозги», вы понимаете это совершенно однозначно как «использовать ум», то есть ту мыслящую штуковину, с которой мы так хорошо знакомы и которая вряд ли отличается от нас самих. Неудивительно, что мы сопротивляемся представлению о том, что она всего лишь иллюзия, ведь тогда и мы тоже!
 
Если бы мы сами представляли собой только часть пользовательских иллюзий друг друга, не означало ли бы это, что в жизни нет никакого смысла? О нет. Картина мира, созданная и скомпонованная генетическими эволюционными процессами за миллиарды лет и культурными эволюционными процессами за тысячи лет, представляет собой чрезвычайно сложную систему полезных метафорических интерпретаций окружающей реальности, объясненной в научном ее образе. Это иллюзия пользователя, которую мы используем столь привычно и удобно, что принимаем за неприкрашенную действительность, хотя она покрыта промежуточными слоями интерпретаций. Эта явленная картина мира составляет наш умвельт, мир, в котором мы живем ради множества человеческих целей – кроме науки. Мы узнаем о реальности через категории цвета, звуков, запахов, твердых объектов, рассветов и радуг, людей и их намерений, обещаний, угроз и уверений, и институтов, и артефактов. Мы рассматриваем наши перспективы, принимаем решения, планируем жизнь, определяем будущее в его границах, и все это делает нашу картину мира значимой – для нас. Для нас это жизнь или смерть, и что может быть важнее? Наши собственные размышления обо всем том, что нам необходимо, формулируются в терминологии значений, содержания, и это единственный доступный нам способ проникнуть к тому, что творится за нашими глазами и между нашими ушами.
 
Сёрл годами настаивал на важности использования точки зрения от первого лица (что я вижу? Что значит быть мной?). Другой философ, Джонатан Беннетт наоборот, предлагал в качестве «безупречного добродетельного подхода» точку зрения от третьего лица (чего оно хочет? Что они сознают?). В своей небольшой монографии «Рациональность» (Jonathan Bennett. Rationality, 1964) он исследует рациональность человека через (не)рациональность пчел! Настаивая на точке зрения взгляда третьего лица и отталкиваясь от скромного-но-чрезвычайно-ловкого-существа, Беннетт минимизирует риск искушения применить распространенную практику идентификации по содержанию, служащую верным признаком интроспективных методов.
 
Вот что я имею в виду: если вы хотите поговорить о вашем ментальном состоянии, вы расскажете о содержании ваших мыслей: «Какая мысль? Мысль о ЛОШАДИ. Какое ощущение? Ощущение белого цвета». А что же еще? Нет иного способа сообщить о состоянии ума «изнутри», вы не можете назвать его концепция J47 или цветовое ощущение 294. Принимая это состояние ума как должное, сообщая его содержание, вы заметаете под ковер все проблемы неопределенности или туманности контента. Читать собственные мысли слишком просто; чтение мыслей пчелы выводит проблему в центр внимания. Мы не сможем создать научную теорию сознания, если не сможем сопоставить наши собственные образы идентификации ментальных состояний по содержанию с научными картинами идентификации суб-личностных информационных структур и событий, ответственных за создание детальных иллюзий пользователя, которыми оперируем.
 
Вот еще один источник неувядающей силы картезианской точки зрения. Мы предполагаем, что, как нормальные люди, мы рациональны, и, следовательно, обладаем пониманием (уже не просто умением), мы по умолчанию одобряем наше повседневное использование интенциональной позиции не только как практичной и ценной, но и как истинной, отражающей правду о человеческом разуме. Так мы оказываемся в изысканной компании: мы – разумные творцы, почти такие, как Творец, который нас задумал и создал. Мы же не готовы расстаться с этой честью, не правда ли? И поэтому мы приписываем себе и своим собратьям более важную роль в нашем творчестве и больше виним себя за проступки, чем это было бы оправданно при беспристрастном суждении о причинно-следственных связях.
 
Кроме того, – и это приносит ей немалый выигрыш, – картезианская точка зрения прекрасно сочетается, похоже, с традиционными представлениями о свободе воли и свободе выбора, моральной ответственности. Я осознал распространенность этого предубеждения несколько лет назад, когда пытался вскрыть потаенные основы сопротивления любой версии сознания из описанных здесь и обнаружил, что многие специалисты по когнитивистике – не только обычные люди – отказывались даже рассматривать новые теории. Когда я попытался изложить им весь набор моих возражений, они вытащили из мешка кота: «А что вы думаете о свободе воли? Не заложен ли в полностью материалистической концепции сознания отказ от моральной ответственности?» Ну конечно, нет, и вот, в двух словах, почему (я рассказал о своих мыслях на этот счет в двух книгах и куче статей, поэтому в этом случае позволю себе быть кратким). Традиционный взгляд на свободу воли как на личную силу, некоторым образом изолированную от физической причинности, не годится и не требуется в качестве основания для моральной ответственности и смысла. Ученые и философы, объявляющие свободу воли фикцией или иллюзией, правы, это часть иллюзии пользователя картины мира. Это ставит ее в один ряд с цветами, перспективами, долларами, обещаниями и любовью (я привожу несколько важных примеров из огромного моря возможностей). Если свобода воли – иллюзия, то и они тоже, ровно по той же причине. Но это не иллюзия, которую мы должны развеять или уничтожить; мы в ней живем, и мы не можем жить так, как живем, без нее. 
 
Однако, когда эти философы и ученые заявляют, что их «открытие» этой (доброкачественной) иллюзии имеет важное применение в юриспруденции, к тому, ответственны мы или нет за наши действия или творения, их аргументы просто испаряются. Да, мы должны отбросить все те жестокие практики карательного правосудия, которые делают людей повально виновными в их деяниях (в глазах Бога); мы должны выстроить вместо него здоровую, практичную, обеспеченную защитой систему морали и правосудия, которая способна была бы наказывать, когда наказание действительно требуется, но в абсолютно других рамках и с другим отношением. Смысл этого можно понять, спросив себя самого: если (поскольку свобода воли лишь иллюзия) никто не несет ответственности за содеянное, не должны ли мы упразднить желтые и красные карточки футбольных судей, штрафные голы в хоккее и другие штрафные системы в спорте?
 
Феномены свободы воли и моральной ответственности, важных составляющих онтологии человеческой картины мира, прекрасно уцелеют, если мы отбросим традиционную магию и подведем под них научную основу. Несмотря на то, прав я или нет в своем утверждении, что феномены свободы воли и ответственности, должным образом реформированные и понятые, являются надежными элементами нашей самой серьезной онтологии, мы должны признать, что страх того, что эти важные элементы повседневной жизни исчезнут, порождает мощное скрытое сопротивление, которое искажает представления людей, пытающихся изучать сознание.
 
Николас Хамфри, писатель, весьма убедительно привлек внимание к предубеждениям людей, отстаивающих «духовные» объяснения и поиски души в своей книге «Поиски души: человеческая природа и вера в сверхъестественное» (Nicholas Humphrey. Human Nature and Supernatural Belief, 1995). Он показал, что люди склонны относиться к вере в сверхъестественное не столько как к извинительному недостатку, но, скорее, как к достоинству. Доверчивость – путь к благочестию. Человеческий разум, как полагают многие, служит последним бастионом, защищающим священное, и объяснить его устройство значило бы разрушить его; поэтому, чтобы спастись, мы должны объявить сознание непостижимым для науки. И как мы уже могли убедиться, любые предположения, что животные – медведи, собаки, дельфины – обладают пусть не таким же разумом, как мы, но вполне способным обеспечить им право не подвергаться насилию, порождают огромное эмоциональное сопротивление.
 
Все эти причины приводят к тому, что сопротивление картезианской гравитации требует напряженных упражнений воображения, и нам следует избегать ошибок в нашей борьбе. Мы должны прекратить обращать внимание на разные предположения, которые кажутся почти неоспоримыми, и отнестись серьезно к утверждениям, парадоксальным на первый взгляд. Это трудно, но наука показала нам не однажды, как это можно сделать. Даже младшие школьники вполне могут отбросить догалилеевские и докоперниковские представления без каких-либо проблем, и когда они станут подростками, то легко сменят ньютоновскую картину мира на эйнштейновскую. Осознание квантовой физики пока еще в самом начале пути – даже для меня, признаюсь, несмотря на весь мой научный опыт.
 
Принять странные инверсии причинности Дарвина, Тьюринга, Юма гораздо легче (на мой взгляд). Излагая причины картезианской гравитации, я постарался помочь тем, кто еще не убежден в ее ошибочности, найти точку опоры, с которой они могут диагностировать собственные ошибки воображения и преодолеть их.
 
Человеческое сознание не похоже на разные версии сознания животных, поскольку оно в значительной части продукт культурной эволюции, которая установила массу слов и других мыслительных инструментов в наши мозги, создав тем самым когнитивную архитектуру, отличную от «восходящей» архитектуры мозга животных. Снабдив наш мозг системой образов, эта архитектура создает для каждого из нас перспективу – пользовательскую иллюзию, – вместе с которой мы получаем ограниченный, пристрастный доступ к работе нашего мозга, которую мы невольно неправильно интерпретируем как отображение (на внешний мир, на внутреннюю поверхность, на частный экран) как свойств внешнего мира (цвета, запахи, звуки…), так и многих наших собственных реакций (удовлетворенные ожидания, осознанные желания и т. п.). Бесконечный поток самонаблюдений и размышлений, который несет нас во время бодрствования, позволяет нам в одиночку понять наши способности и причины того, почему мир устроен именно так. Благодаря заселению культурными эволюционными симбионтами, информационными структурами, наш мозг приобрел способности творца и может создавать артефакты и наши собственные жизни.
 

«Один опыт я ставлю выше, чем тысячу мнений, рожденных только воображением»

Михаил Ломоносов

Файлы

Невидимый мир вирусов

Научный атеизм. Учебное пособие

Параллельные миры

Люди и атомы