Датаизм - религия данных

Датаизм - религия данных
 
Датаизм провозглашает, что Вселенная состоит из потоков данных и что ценность всякого явления или сущности определяется их вкладом в обработку данных. Вы можете счесть это мнением группы эксцентричных оригиналов, но на самом деле это представление уже преобладает в научном истеблишменте. Датаизм родился от взрывного слияния двух научных приливных волн. С одной стороны, через 150 лет после публикации Чарльзом Дарвином «Происхождения видов» естественные науки стали смотреть на организмы как на биохимические алгоритмы. С другой – одновременно, через восемь десятилетий после того, как Алан Тьюринг сформулировал идею машины Тьюринга, компьютерные специалисты научились разрабатывать все более сложные электронные алгоритмы. Датаизм соединяет то и другое, указывая, что биохимические и электронные алгоритмы подчинены одним и тем же математическим законам. Таким образом датаизм разрушает барьер между животными и машинами и предрекает, что электронные алгоритмы в конце концов расшифруют и превзойдут биохимические алгоритмы.
 
Политикам, бизнесменам и рядовым потребителям датаизм предлагает революционные технологии и огромные новые возможности. Ученым и интеллектуалам он обещает ускользавший от нас веками научный Святой Грааль – единую универсальную теорию для всех дисциплин, начиная с музыковедения через экономику и заканчивая биологией. Согласно датаизму, Пятая симфония Бетховена, пузырь на фондовом рынке и вирус гриппа – три разновидности потока данных. Их можно проанализировать при помощи одних и тех же базовых понятий и инструментов. Идея, конечно, исключительно привлекательная. Она дает всем ученым общий язык, наводит мосты через академические разногласия и легко проводит открытия через междисциплинарные границы. Музыковеды, экономисты и микробиологи наконец смогут понять друг друга.
 
По ходу датаизм переворачивает традиционную пирамиду обучения. До недавних пор на данные смотрели лишь как на первое звено в длинной цепочке интеллектуальной деятельности. Человеку надо было превращать данные в информацию, информацию в знания, а знания в мудрость. Но дата-исты считают, что люди больше не в состоянии справляться с огромными потоками данных, поэтому не могут превращать данные в информацию и уж тем более в знания или мудрость. Поэтому обработка данных должна быть доверена электронным алгоритмам, намного более мощным, чем человеческий мозг. На практике это означает, что датаисты скептически относятся к человеческим знаниям и мудрости и предпочитают полагаться на Большие данные и компьютерные алгоритмы.
 
Датаизм крепко-накрепко укоренен в породивших его дисциплинах: информатике и биологии. Причем более важной из двух является биология. Именно принятие датаизма биологией превратило частное открытие в компьютерных науках в сокрушительный катаклизм, способный полностью изменить саму природу жизни. Вы можете не соглашаться с идеей, что организмы являются алгоритмами и что жирафы, помидоры и люди – это способы обработки данных, просто разные. Но вам следует знать, что такова современная научная догма и сейчас она меняет наш мир до неузнаваемости.
 
Системами обработки данных считаются сегодня не только отдельные организмы, но и целые сообщества, такие как пчелиные семьи, колонии бактерий, леса и человеческие города. Экономисты все чаще смотрят на экономику как на систему обработки данных. Обыватели верят, что экономика – это выращивающие зерно фермеры, шьющие одежду работницы фабрик и покупающие хлеб и рубашки потребители. Специалисты же видят в экономике механизм сбора данных о потребностях и возможностях формирования из этих данных решений.
 
В соответствии с этим взглядом рыночный капитализм и государственный коммунизм – это не конкурирующие идеологии, этические убеждения или политические институты. По сути своей это конкурирующие системы обработки данных. Капитализм пользуется распределенной обработкой, в то время как коммунизм делает ставку на централизованную. Капитализм обрабатывает данные, связывая всех производителей и потребителей напрямую и позволяя им свободно обмениваться информацией и принимать независимые решения. Как устанавливается цена на хлеб при свободном рынке? Каждый булочник волен выпекать столько хлеба, сколько захочет, и запрашивать за него такую цену, какую захочет. Потребители же вольны покупать столько хлеба, сколько им по карману, или идти к другому булочнику. Нет ничего незаконного в том, чтобы установить цену в тысячу долларов за багет, только вряд ли на него найдется покупатель.
 
В более широком плане, если инвесторы уловят тенденцию к повышению спроса на хлеб, они станут приобретать доли в биотехнических фирмах, занимающихся генетическим конструированием высокоурожайных штаммов пшеницы. Приток капитала позволит фирмам ускорить исследовательские работы и быстрее добиться увеличения урожайности.
 
Даже если один биотехнический гигант выберет неверную стратегию и зайдет в тупик, его более удачливые соперники наверняка достигнут желаемого. Таким образом капитализм распределяет функцию анализа данных и принятия решений между многими независимыми, но связанными между собой процессорами. Как объяснил австрийский гуру экономики Фридрих Хайек: «В системе, где знание нужных фактов рассредоточено между многими, координацию разрозненных действий разных людей могут осуществлять цены».
 
С этой точки зрения, фондовая биржа – самая быстрая и самая эффективная система обработки данных из до сих пор созданных человечеством. Участвовать может каждый – если не лично, то через свои банки или пенсионные фонды. Мировой экономикой управляет фондовая биржа. Она принимает в расчет все, что происходит на планете, и даже за ее пределами. Цены реагируют на успешные научные эксперименты, политические скандалы, извержения вулканов и даже на всплески солнечной активности. Чтобы система работала эффективно, необходимо как можно более свободное распространение как можно большего объема информации. Когда миллионы людей по всему миру имеют доступ ко всей значимой информации, они устанавливают самую точную цену на нефть, на акции Hyundai и на шведские государственные облигации, покупая и продавая их. Было подсчитано, что пятнадцати минут биржевых торгов достаточно, чтобы оценить влияние заголовка передовицы Te New York Times на котировки большинства акций.

Руководители компартий СССР и ГДР в Берлине
 
Руководители компартий СССР и ГДР в Берлине, 1971: централизованная обработка данных
 
Соображения, связанные с обработкой данных, объясняют и причину, по которой капиталисты ратуют за низкие налоги. Высокие налоги означают, что солидная часть всего доступного капитала сосредоточивается в одном месте – в сундуках государства – и, следовательно, возрастает число решений, принимаемых одним-единственным процессором, а именно государством. Это создает излишне централизованную систему обработки данных. В крайних случаях, когда налоги чрезмерно велики, в казну уходит почти весь капитал, и тогда правительство самолично заказывает всю музыку. Оно диктует цены на хлеб, выделяет места под пекарни, дает деньги на научно-исследовательские программы. При свободном рынке, если один процессор принимает неверное решение, другие тут же вносят корректировки в свои решения. Но когда почти все решения принимает один процессор, его ошибки могут привести к катастрофе.

Торги на фондовой бирже в Сан-Паулу
 
Торги на фондовой бирже в Сан-Паулу: распределенная обработка данных
 
Такой крайний случай, когда все данные обрабатываются и все решения принимаются одним центральным процессором, называется коммунизм. В коммунистической экономике каждый человек, предположительно, трудится в меру своих способностей и получает по своим потребностям. Иными словами, государство забирает сто процентов вашего дохода, определяет, какие у вас нужды, и затем удовлетворяет их. Хотя ни одна страна так и не реализовала этот план в чистом виде, Советский Союз и его сателлиты были к этому довольно близки. Они отвергли принцип распределенной обработки данных и перешли на модель централизованной обработки. Вся информация с просторов Советского Союза стекалась в Москву, где принимались все важные решения. Производители и потребители не могли общаться напрямую и обязаны были подчиняться правительственным указам.
 
Например, Министерство торговли СССР определяло, что цена одного батона во всех булочных должна быть ровно 13 копеек, что конкретный колхоз в Одесской области должен переключиться с выращивания пшеницы на разведение кур, а московский хлебозавод № 7 – выпекать 350 тысяч булок в день и ни булкой меньше. Тем временем советская Академия наук требовала от всех биотехнических лабораторий применения теорий Трофима Лысенко – печально известного президента сельскохозяйственной академии. Лысенко отвергал доминирующие генетические теории своего времени. Он утверждал, что черты, приобретенные организмом в течение жизни, передаются по наследству. Эта идея противоречила основам дарвинизма, но прекрасно согласовывалась с принципами коммунистического воспитания. Она подразумевала, что, если вы приучите проростки пшеницы к холоду, они дадут морозоустойчивое потомство. Поэтому Лысенко отсылал миллиарды контрреволюционных проростков на перевоспитание в Сибирь – и Советскому Союзу вскоре пришлось импортировать зерно из Соединенных Штатов.
 
Капитализм одержал верх над коммунизмом не потому, что он более этичен, и не потому, что свобода личности священна или что коммунисты прогневили Бога своим язычеством. Капитализм выиграл холодную войну потому, что распределенная обработка данных работает лучше, чем централизованная, по крайней мере в периоды ускорения технологических изменений. Центральный комитет Коммунистической партии просто не поспевал за быстро меняющимся миром конца XX столетия. Если все данные аккумулируются в одном секретном бункере и все важные решения принимаются группой престарелых аппаратчиков, результатом может быть множество атомных бомб, но не Apple или Wikipedia.
 
Существует история (возможно, выдуманная, как большинство хороших историй), что, когда Михаил Горбачев попытался оживить умирающую советскую экономику, он послал в Лондон одного из своих советников, чтобы тот разузнал, в чем суть тэтчеризма и как на самом деле функционирует капиталистическая система. Хозяева устроили своему советскому гостю экскурсию по Сити, по Лондонской фондовой бирже и по Лондонской школе экономики, где он подолгу беседовал с директорами банков, предпринимателями и профессорами. В конце концов советский эксперт взорвался: «Минуточку, господа. Отвлекитесь, пожалуйста, от всех этих сложных экономических теорий. Мы целый день ездили по Лондону, и меня сильно озадачила одна вещь. Московская система обеспечения хлебом создана нашими лучшими специалистами, и все же у нас в каждой булочной длиннющая очередь. Здесь в Лондоне живут миллионы, но ни в одном из магазинов и супермаркетов я не видел очереди за хлебом. Пожалуйста, познакомьте меня с человеком, который отвечает за снабжение Лондона хлебом. Я должен узнать его секрет». Хозяева почесали затылки и ответили: «Никто не отвечает за снабжение Лондона хлебом».
 
Таков секрет капиталистического изобилия. Нет никакого центрального процессора, монополизировавшего данные о снабжении Лондона хлебом. Информация свободно курсирует между миллионами потребителей и производителей, пекарей и поставщиков, фермеров и ученых. Рыночные силы определяют цены на хлеб, количество выпекаемых в день буханок и научно-исследовательские приоритеты. Если рыночные силы допустят промах, они очень скоро себя поправят – по крайней мере, так считают капиталисты. Для нас с вами сейчас не важно, верна ли эта капиталистическая теория. Важно то, что она рассматривает экономику с точки зрения обработки данных.
 
Куда подевалась вся власть?
 
Политологи тоже все чаще говорят о политических структурах как о системах обработки данных. Аналогично капитализму и коммунизму, демократии и диктатуры являются по существу конкурирующими механизмами сбора и анализа информации. Диктаторские режимы используют централизованные методы, а демократии предпочитают распределенные. В последние десятилетия демократии вырвались вперед, так как в уникальных условиях конца XX века распределенная обработка данных оказалась эффективнее. В иных условиях – например, в Древнем Риме – более действенной была централизованная обработка данных, поэтому Римская республика пала и власть перешла от сената и народных собраний в руки императора-автократа.

Из чего следует, что изменение условий обработки данных в XXI веке может привести к упадку и даже исчезновению демократии. Поскольку объем и скорость потока данных возрастают, такие достопочтенные институты, как выборы, политические партии и парламенты, могут выйти из употребления просто потому, что обрабатывают данные недостаточно эффективно. Эти институты сформировались в эпоху, когда политика развивалась быстрее, чем техника. В XIX и XX веках поступь промышленной революции была достаточно медленной. Политики и избиратели всегда опережали ее хотя бы на шаг и задавали ей направление. Но если политический темп остался почти тем же, каким был в эпоху парового двигателя, то техника переключила скорость с первой на четвертую. Техническая революция сейчас опережает политические процессы, и это приводит к тому, что избиратели и парламентарии начинают терять контроль.
 
Некоторое представление о том, что нас ждет, дает стремительное восхождение интернета. Сегодня без киберпро-странства немыслима ни наша повседневная жизнь, ни наша экономика, ни наша безопасность. Но выбор между альтернативными веб-дизайнами никогда не происходил на основе демократических политических процедур, даже если затрагивал вопросы традиционно политические: суверенитет, границы, неприкосновенность частной жизни, безопасность. Вы когда-нибудь голосовали за ту или иную форму организации киберпространства? Ясно, что нет. Все решения принимаются веб-дизайнерами вдали от всеобщего внимания. Это означает, что в наши дни интернет является свободной и неподвластной законам зоной, которая подрывает государственный суверенитет, игнорирует границы, упраздняет неприкосновенность частной жизни и представляет, пожалуй, самую серьезную угрозу глобальной безопасности. Если еще десятилетие назад он был мало заметен, то сегодня истеричные чиновники уже предсказывают неизбежное «кибернетическое 11 сентября».
 
Правительства и общественные организации ведут интенсивные дебаты о переустройстве интернета, однако изменить сложившуюся систему уже очень непросто. Кроме того, к тому времени, как громоздкая государственная бюрократия придумает способ регулировать киберпространст-во, интернет уже претерпит множество метаморфоз. Госчерепаха не может поспеть за технозайцем. Она перегружена данными. Американское агентство национальной безопасности может прослушивать каждое наше слово, но, судя по множественным провалам американской внешней политики, никто в Вашингтоне не понимает, что делать со всеми этими данными. Государства еще никогда в истории не знали так много о том, что происходит в мире, – но редко какая империя действовала так нескладно, как современные Соединенные Штаты. Они похожи на игрока в покер, который знает все карты на руках у соперника, но умудряется проигрывать партию за партией.
 
В ближайшие десятилетия нам, очевидно, предстоит стать свидетелями не одной подобной революции – когда технологии будут одерживать верх над политикой. Искусственный интеллект и биотехнологии могут очень скоро перестроить наше общество и экономику, а также наши умы и тела, хотя сегодня их влияние пока еще трудноразличимо. Дело в том, что нынешние демократические структуры не умеют собирать и обрабатывать значимые данные достаточно быстро, а масса избирателей не ориентируется в биологии и кибернетике достаточно хорошо для того, чтобы сформировать более или менее адекватное мнение. Поэтому традиционная демократическая политика теряет контроль над происходящим и бессильна представить нам осмысленное видение будущего.
 
Рядовые избиратели начинают чувствовать, что демократические механизмы больше не наделяют их полномочиями. Мир вокруг меняется, а они не понимают как и почему. Власть уплывает от них, но им неясно куда. Британским избирателям кажется, что власть ушла в Евросоюз, поэтому они голосуют за Брекзит. Американские избиратели полагают, что всю власть захватил истеблишмент, поэтому поддерживают несистемных кандидатов типа Берни Сандерса и Дональда Трампа. Печальной правдой является то, что никто не знает, куда подевалась власть. И ее не вернет рядовым избирателям ни выход Британии из Евросоюза, ни неординарное президентство Дональда Трампа.
 
Это не значит, что мы вернемся к диктатурам в стиле XX века. Авторитарные режимы, судя по всему, так же ошеломлены темпами технологического развития и скоростью и объемом информационного потока. В XX веке диктаторы имели грандиозные планы на будущее. И коммунисты, и фашисты стремились до основания разрушить старый мир и построить на его месте новый. Как бы вы ни относились к Ленину, Гитлеру или Мао, в отстутствии видения будущего их не упрекнешь. Сегодня у лидеров, казалось бы, есть возможность преследовать еще более грандиозные цели. Идеологи прошлого пытались создать новое общество и нового человека при помощи паровых двигателей и пишущих машинок. Сегодняшние пророки могут рассчитывать на биотехнологии и суперкомпьютеры.
 
В научно-фантастических фильмах безжалостные политики быстро прибирают к рукам новые технологии, ставя их на службу тому или иному маниакальному политическому идеалу. Однако в начале XXI века реальные политики из плоти и крови, даже в таких авторитарных странах, как Россия, Иран или Северная Корея, ничуть не похожи на свои киношные образы. Они не замышляют никакого дивного нового мира. Ким Чен Ын и Али Хаменеи мечтают об атомных бомбах и баллистических ракетах. Амбиции Путина, похоже, сводятся к возрождению советского блока или даже старой царской империи. В США параноики-республиканцы обозвали Барака Обаму бесчеловечным тираном, стремившимся подорвать основы американского общества, – а он за два срока своего президентства всего-то и сделал, что провел незначительную реформу системы здравоохранения. Создание новых людей и новых миров никак не входило в его программу.
 
Именно из-за стремительного развития технологий и своей растерянности по поводу неспособности быстро обрабатывать данные современные политики мыслят не в пример более узко, чем их предшественники сотню лет назад. Поэтому политика XXI века лишена масштабных прозрений. Правительство стало просто администрацией. Оно управляет страной, но уже не ведет ее за собой. Оно обеспечивает своевременную выплату зарплаты учителям и бесперебойное функционирование систем канализации, но не имеет никакого представления о том, где страна будет через двадцать лет.
 
До определенной степени это хорошо. Учитывая, что некоторые политические прожекты прошлого века привели нас к Освенциму, Хиросиме и Большому скачку, может, оно и безопаснее находиться в руках мелко мыслящих бюрократов. Союз богоподобной техники с политической мегаломанией – рецепт катастрофы. Многие неолиберальные экономисты и политологи утверждают, что самым лучшим было бы доверить решение всех важных вопросов рынку. Тем самым предоставив политикам прекрасное оправдание для бездействия и невежества, которые истолковываются как мудрость. Политикам удобно верить, что причина того, что они не понимают мир, – то, что им и не нужно его понимать.
 
У союза богоподобной техники с близорукой политикой тоже есть минус. Отсутствие визионерства – не всегда благо, и не всякий визионерский проект обязательно плох. В XX веке чудовищный нацистский проект рухнул не сам по себе. Он был побежден двумя равновеликими проектами – социалистическим и либеральным. Вверять наше будущее рыночным силам опасно, потому что они действуют в интересах рынка, а не в интересах человечества или планеты. Силы рынка слепы и невидимы и, будучи предоставлены сами себе, могут упустить угрозу глобального потепления или опасный потенциал искусственного интеллекта.
 
Некоторые верят, что ответственные и управляющие ходом событий все-таки есть. Не политики-демократы и не правители-автократы, а узкий, тесный, замкнутый круг миллиардеров тайно правит миром. Но подобные конспироло-гические теории никогда не оправдываются, потому что недооценивают сложность системы. Несколько миллиардеров, покуривающих сигары и попивающих скотч в каком-нибудь мужском клубе, едва ли способны понимать все, что происходит на планете, не говоря о том, чтобы все контролировать. Безжалостные миллиардеры и небольшие группы влияния процветают в нашем хаотичном мире не потому, что «читают карту» лучше других, а потому, что у них очень узкие задачи. В условиях хаоса туннельное зрение имеет свои преимущества, и власть миллиардеров прямо пропорциональна их целям. Когда богатейшие магнаты хотят заработать очередной миллиард, они легко находят в системе нужные рычаги. Но если у них вдруг возникнет идея сократить глобальное неравенство или остановить глобальное потепление, то даже им это будет не по силам. Потому что система слишком сложна. Но вакуум власти редко длится долго.

Если в XXI веке традиционные политические структуры больше не смогут обрабатывать данные достаточно быстро, чтобы создавать осмысленные перспективы, то их место неизбежно займут новые, более эффективные структуры. Эти новые структуры могут сильно отличаться от всех прежних политических институтов, демократических или авторитарных. Неясно одно: кто построит и будет контролировать эти структуры? Если человечество не будет справляться, оно может предложить попробовать кому-то другому.
 
История вкратце
 
С точки зрения датаистов, весь род человеческий можно интерпретировать как систему обработки данных, где каждый человек – ее микропроцессор. Если так, то историю можно воспринимать как процесс повышения эффективности этой системы четырьмя основными способами:
 
1. Увеличение числа процессоров. Город со стотысячным населением обладает большей вычислительной мощностью, чем деревня с тысячью жителями.

2. Увеличение разнообразия процессоров. Разные процессоры могут применять разные методы подсчета и анализа данных. Использование нескольких видов процессоров в одной системе может повысить ее динамичность и креативность. В разговоре крестьянина, священника и врача могут родиться новые идеи, которые никогда не возникнут при общении трех охотников-собирателей.
 
3. Увеличение числа связей между процессорами. Нет смысла наращивать количество и разнообразие процессоров, если они будут слабо связаны между собой. В десяти городах, объединенных торговой сетью, наверняка появится намного больше экономических, технологических и социальных новшеств, чем в десяти изолированных городах.
 
4. Увеличение свободы движения по существующим каналам связи. Соединение процессоров бесполезно без наличия свободного обмена данными между ними. От наличия дорог между десятью городами вряд ли будет толк, если тиран-параноик запретит купцам и путешественникам ездить, куда они захотят.
 
Эти четыре способа часто входят в противоречие. Чем многочисленнее и разнообразнее процессоры, тем труднее установить между ними свободную связь. Поэтому формирование человеческой системы обработки данных прошло четыре основные стадии, каждая из которых характеризовалась опорой на свой способ.
 
Первая стадия началась с когнитивной революции, позволившей соединить массы представителей вида Homo Sapiens в единую сеть обработки данных. Это дало Человеку Разумному решающее преимущество перед всеми другими видами людей и животных. Если число неандертальцев, шимпанзе и слонов, которых можно соединить в единую сеть, строго ограничено, то для сапиенсов таких границ нет.
 
Наши разумные предки воспользовались своим преимуществом в обработке данных, чтобы захватить мир. Однако, разбредясь по разным землям и климатическим поясам, они разобщились и претерпели разные культурные трансформации. Результатом стало колоссальное разнообразие человеческих культур с уникальными жизненными укладами, моделями поведения и мировоззрениями. То есть на первом этапе истории произошло увеличение числа и разнообразия человеческих процессоров в ущерб связям между ними: 20 тысяч лет назад людей было значительно больше, чем 70 тысяч лет назад, и в Европе они обрабатывали информацию по-другому, чем в Китае. При этом связи между жителями Китая и Европы отсутствовали, и невозможно было представить, что когда-то все народы станут звеньями единой сети обработки данных.
 
Вторая стадия началась с аграрной революции и продолжалась до изобретения письменности и денег около пяти тысяч лет назад. Развитие сельского хозяйства привело к демографическому росту, так что число человеческих процессоров резко возросло. Одновременно сельское хозяйство способствовало образованию более крупных поселений и созданию тем самым плотных локальных сетей с небывалой концентрацией процессоров. Вдобавок у разных сетей появились новые стимулы и возможности торговать и общаться друг с другом. Тем не менее на этом втором этапе продолжали доминировать центробежные силы. Без письменности и денег люди не могли создавать города, царства и империи. Человечество по-прежнему было разделено на бесконечное множество племен, каждое из которых жило в своем отдельном мире. Об объединении человечества никто даже не мечтал.
 
Третья стадия началась пять тысяч лет назад с изобретения письменности и денег и продолжалась до начала научной революции. Благодаря письменности и деньгам гравитационное поле человеческого взаимодействия наконец возобладало над центробежными силами. Разрозненные группы людей объединились и слились, построив города и царства. Политические и торговые связи между городами и царствами укрепились. По крайней мере с первого тысячелетия до н. э. – то есть с возникновения монетопечатания, империй и универсальных религий – люди стали осознанно мечтать о том, чтобы охватить единой сетью всю землю.
 
Эта мечта реализовалась на четвертой, последней стадии истории, которая началась около 1492 года. Исследователи, завоеватели и купцы были теми, кто протянул первые тонкие нити вокруг земного шара. В дальнейшем эти нити становились крепче и многочисленнее и наконец превратились в сеть асфальтовых и железных дорог XXI века. Еще важнее то, что движение информации по этой глобальной сети становилось все более свободным. Когда Колумб только подключил европейскую сеть к американской, каждый год океан преодолевал незначительный объем информации, просеянной через сито культурных предрассудков, строгой цензуры и политических преследований. Но с течением лет свободный рынок, научное сообщество, верховенство закона и распространение демократии помогли смести барьеры. Мы представляем себе, будто демократия и свободный рынок победили потому, что они «хорошие». На самом деле они победили потому, что улучшили глобальную систему обработки данных.
 
Таким образом, в последние 70 тысяч лет человечество сначала рассредоточилось, потом разделилось на четко различающиеся группы, которые в конце концов воссоединились. Однако процесс объединения не вернул нас к истокам. Когда различные человеческие группы слились в одной глобальной деревне, каждая принесла с собой свое уникальное мышление, инструменты и обычаи. Наши современные кладовые наполнены зерном с Ближнего Востока, картофелем из Анд, сахаром из Новой Гвинеи и кофе из Эфиопии. Также и наши язык, религия, музыка и политика изобилуют «фамильными ценностями» со всей планеты.
 
Если человечество и впрямь является единой системой обработки данных, то каков ее конечный продукт? Датаисты скажут, что таковым станет новая, еще более эффективная система обработки данных под названием Интернет Всех Вещей. Как только эта миссия человечества будет выполнена, Homo Sapiens исчезнет.
 
Информация стремится быть свободной
 
Подобно капитализму, датаизм зародился как абстрактная научная теория, однако теперь он мутирует в религию, которая порывается устанавливать критерии добра и зла. Высшая ценность этой новой религии – «поток информации». Если жизнь – это движение информации и если мы полагаем, что жизнь хороша, значит, мы должны углублять и расширять поток информации во Вселенной. Согласно датаизму, человеческие переживания не священны и Homo Sapiens – не венец творения и не предтеча некоего Homo Deus. Люди – не более чем инструменты для создания Интернета Всех Вещей, который может в итоге выйти за пределы планеты Земля и заполнить собой всю галактику и даже всю Вселенную. Эта космическая система обработки данных будет подобна Богу. Она будет везде, она будет контролировать абсолютно все, и людям суждено раствориться в ней.
 
Эта концепция напоминает некоторые традиционные религиозные фантазии. Так, индуисты верят, что люди могут и должны раствориться в универсальной вселенской душе – атмане. Христиане верят, что после смерти праведники вкушают бесконечную Божью благодать, в то время как грешники отсекают себя от Него. На самом деле пророки датаизма из Кремниевой долины намеренно используют традиционный мессианский язык. Например, название «Приблизилась сингулярность», которое выбрал для своей книги пророчеств Рэй Курцвейл, перекликается со словами Иоанна Крестителя: «Приблизилось Царство Небесное» (Матф., 3: 2).
 
Тем, кто еще чтит смертных из плоти и крови, датаисты объясняют, что это просто привязанность к привычной, но уже устаревшей технологии. Homo Sapiens – отживший, выходящий из употребления алгоритм. Ведь в чем превосходство людей над курами? Только в том, что у людей гораздо более сложный механизм обработки данных. Они воспринимают больше информации и обрабатывают ее с помощью более совершенных алгоритмов, чем куры. (Говоря простым языком, у людей более глубокие чувства и более высокий интеллект. Но мы помним, что по нынешней научной догме чувства и интеллект – всего лишь алгоритмы.) Словом, если будет создана система обработки данных, усваивающая больше информации и обрабатывающая ее эффективнее людей, разве эта система не превзойдет человека точно так же, как человек превзошел курицу?
 
Датаизм не ограничивается пустыми пророчествами. Как у всякой религии, у него есть практические заповеди, заветы, предписания. Первое и главное: датаист обязан максимизировать поток данных, подключаясь ко все возрастающему числу медиа и потребляя все возрастающий объем информации. Далее: датаизм, как всякая успешная религия, занимается миссионерством. Его второе предписание – подсоединять к системе всех и вся, в том числе еретиков, не желающих подключаться. Причем «всех и вся» означает не только людей. Это означает вообще ВСЁ – и наши тела, и машины на улице, и холодильники на кухне, и кур в курятниках, и деревья в лесу. Абсолютно всё должно быть подключено к Интернету Всех Вещей. Холодильник будет вести учет яиц в контейнере и сообщать курятнику о необходимости очередной поставки. Машины будут переговариваться друг с другом, а деревья в лесу передавать отчеты о погоде и об уровне углекислого газа. Ни одну часть Вселенной нельзя оставить вне связи с великой паутиной жизни. И не будет греха страшнее, чем блокировать поток данных. Что такое смерть, если не состояние, в котором информация не передается? Поэтому датаизм превозносит свободу информации как величайшее из всех благ.
 
Людям редко удается придумать для себя совершенно новую ценность. В последний раз это случилось в XVIII веке, когда гуманистическая революция стала проповедовать волнующие идеалы свободы, равенства, братства. С 1789 года, несмотря на множество войн, революций и потрясений, люди не сумели придумать ни одной новой ценности. Все последующие споры и битвы велись во имя либо гуманистических, либо еще более давних ценностей вроде послушания Богу или служения нации. Датаизм – первое с 1789 года движение, породившее действительно новую ценность – свободу информации.
 
Ее не следует путать со старой либеральной ценностью – свободой слова. Свобода слова была дана людям и защищала их право думать и говорить что им хочется, а также право держать язык за зубами, а мысли при себе. Свобода информации, напротив, дается не людям. Она дается самой информации. Более того, эта новоявленная ценность вполне может столкнуться с традиционной человеческой свободой слова, поставив право информации беспрепятственно циркулировать выше права людей владеть данными и ограничивать их распространение.
 
11 января 2013 года датаизм обрел своего первого мученика. Аарон Шварц, двадцатишестилетний американский хакер, покончил с собой в своей квартире. Шварц был на редкость одаренным – в четырнадцать лет он уже участвовал в разработке протокола RSS. А еще он свято верил в свободу информации. В 2008 году он опубликовал «Партизанский манифест об открытом доступе», в котором страстно ратовал за свободное и безграничное распространение информации. Шварц писал: «Мы должны брать информацию везде, где бы она ни хранилась, делать копии и делиться ими с миром. Мы должны брать не защищенные авторским правом материалы и добавлять их в архив. Мы должны покупать секретные базы данных и размещать их в интернете. Мы должны скачивать научные журналы и выкладывать их в файлообменники. Мы должны вести борьбу за Партизанский открытый доступ».
 
У Аарона Шварца слово не разошлось с делом. Его возмутило то, что цифровая библиотека JSTOR взимает плату с читателей. JSTOR хранит миллионы научных работ и статей и верит в свободу слова ученых и редакторов журналов, которая подразумевает свободу взимать гонорар за чтение своих трудов. По мнению JSTOR, если я хочу запросить плату за собственные идеи, то вправе это сделать. Шварц считал иначе. Он верил, что информация хочет быть свободной, что идеи не принадлежат их авторам и что неправильно держать данные под замком и допускать к ним за плату. Через компьютерную сеть Массачусетского технологического института он получил доступ в JSTOR и скачал сотни тысяч научных работ, которые собирался слить в интернет, чтобы их свободно читал каждый.
 
Шварца арестовали и судили. Поняв, что ему грозит тюремное заключение, он повесился. Интернет-активисты отреагировали петициями и атаками на правительственные и академические институты, преследовавшие Шварца и посягающие на свободу информации. JSTOR извинилась за свою роль в трагедии и открыла бесплатный доступ ко многим, хотя и не всем, своим ресурсам.
 
Чтобы убедить скептиков, датаистские миссионеры неустанно твердят о громадных преимуществах свободы информации. Так же как капиталисты верят в то, что основой всего хорошего является экономический рост, так датаисты убеждены, что основой всего хорошего, включая и экономический рост, является свобода информации. Почему США развивались быстрее, чем СССР? Потому что в США свободнее циркулировала информация. Почему американцы здоровее, богаче и счастливее, чем иранцы и нигерийцы? Благодаря свободе информации. Словом, хочешь улучшить мир – дай полную свободу данным.
 
Мы уже видели, что Google способен выявлять новые эпидемии быстрее, чем структуры традиционного здравоохранения. Но при одном условии: если мы откроем ему доступ в наше информационное пространство.
 
Свободный поток информации может также помочь приостановить загрязнение и расточительное использование земли – путем, например, рационализации транспортной системы. В 2010 году число личных автомобилей в мире перевалило за миллиард и продолжает расти. Эти машины загрязняют планету и тратят колоссальные природные ресурсы, в частности вынуждая расширять дороги и множить парковки. Люди настолько привыкли к удобству личного транспорта, что вряд ли удовлетворятся автобусами и поездами. Однако датаисты утверждают, что на самом деле людям нужна мобильность, а не личное авто и что хорошая система обработки данных предоставит им эту мобильность гораздо дешевле и эффективнее.
 
У меня есть личный автомобиль, но большую часть времени он простаивает на парковке. В обычный день я сажусь в него в 8:04 и полчаса еду до университета, где оставляю его на стоянке на весь день. В 18:11 я снова сажусь в машину, полчаса еду домой, и все. Таким образом, я пользуюсь своей машиной всего один час в день. Тогда зачем держать ее еще двадцать три часа? Почему не создать автопул, управляемый компьютерными алгоритмами? Компьютер будет знать, что мне необходимо выехать из дома в 8:04, и подаст ближайший беспилотный автомобиль к этому времени. После того как беспилотник доставит меня до университетского кампуса, он не будет пылиться на парковке, а сможет выполнять другие задачи. В 18:11, когда я выйду из университетских ворот, меня заберет и отвезет домой другая машина. Таким образом, 50 миллионов общественных беспилотников сумеют заменить один миллиард личных машин, к тому же отпадет нужда в огромном количестве дорог, мостов, туннелей и парковок. Все это также, разумеется, при условии, что я позволю алгоритмам постоянно следить за тем, где я нахожусь и куда намерен отправиться.
 
Record, upload, share!
 
Возможно, датаистам и не нужно вас убеждать, особенно если вам еще нет двадцати. Люди просто хотят быть частью потока данных, даже ценой отказа от неприкосновенности частной жизни, независимости и индивидуальности. Гуманистическое искусство превозносит гений единичного творца, поэтому обычная салфетка с наброском Пикассо оценивается на аукционе «Сотбис» в миллионы. Гуманистическая наука прославляет единичного исследователя, и каждый ученый мечтает поставить свое имя перед статьей в Science или Nature. Однако сегодня растет число художественных и научных опусов, создаваемых непрекращающимся сотрудничеством «всех». Кто пишет Wikipedia? Все мы.
 
Личность становится крохотным микрочипом в гигантской системе, которую по-настоящему не понимает никто. Каждый день я поглощаю бесчисленные биты информации через электронные письма, телефонные звонки и статьи; обрабатываю информацию; отправляю новые биты через новые и новые имейлы, звонки и статьи. Мне не очень ясно, как я вписываюсь в общую картину и как мои информационные биты соединяются с битами, которые продуцируются миллиардами других людей и компьютеров. У меня нет времени в этом разбираться, так как надо успеть ответить на все имей-лы. И чем более активно я обрабатываю данные – отвечаю на письма, звоню по телефону, пишу статьи, – тем больше я «заваливаю» информацей окружающих меня людей.
 
Этот безостановочный, неослабевающий и неумолимый поток данных полон событий как положительного, так и отрицательного свойства, которые никто не планирует, не контролирует и не осмысляет. Никто не понимает ни того, как функционирует глобальная экономика, ни того, куда движется глобальная политика. Но никому и не надо понимать. Все, что от вас требуется, – быстрее отвечать на имейлы и позволить системе их читать. Как капиталисты-рыночники верят в невидимые силы рынка, так адепты религии данных верят в невидимые силы информационных потоков.
 
По мере того как глобальная система обработки данных делается всезнающей и всемогущей, подключенность к ней становится источником всего смысла. Люди охотно растворяются в информационном потоке, потому что, становясь его частью, начинают ощущать себя частью чего-то неизмеримо большего, чем они сами. Традиционные религии внушали нам, что каждое наше слово и действие есть часть некоего великого космического плана и что Бог ежесекундно наблюдает за нами и откликается на наши мысли и чувства. Теперь религия данных говорит, что каждое наше слово и действие – это часть великого информационного потока, а алгоритмы постоянно наблюдают за нами и откликаются на все, что мы делаем и чувствуем. Большинству это очень даже нравится. Для истово верующих отлучение от информационного потока равносильно потере смысла жизни. Зачем что-то делать или что-то переживать, если никто об этом не узнает и это не станет частью глобального обмена информацией?
 
Гуманизм стоит на том, что переживания – это внутренний процесс, а смысл всего происходящего мы должны искать внутри себя, тем самым наполняя смыслом Вселенную. Датаизм считает, что переживаниям грош цена, если они ни с кем не разделены, и что мы не должны – а на самом деле и не можем – найти смысл внутри себя. Мы должны лишь фиксировать наши переживания и отправлять их в великий информационный поток. А алгоритмы найдут в них смысл и скажут нам, что делать. Двадцать лет назад японские туристы, не выпускавшие из рук фотокамер и щелкавшие все, что попадало на глаза, были всеобщим посмешищем. Теперь так делают все. Если вы приехали в Индию и видите слона, то не разглядываете его, спрашивая себя: «Что я чувствую?» – вы достает смартфон, снимаете слона, постите фото в Facebook, а потом каждые две минуты заглядываете в свой аккаунт, интересуясь, сколько собрали лайков. Гуманистический обычай прошлых веков – ведение личных дневников – кажется современной молодежи абсолютно бессмысленным. Зачем писать что-то, чего никто другой не прочтет? Современный девиз таков: «Видишь что-то – запиши. Записал – загрузи. Загрузил – поделись с другими».
 
У датаизма есть и новый ответ на вопрос, в чем состоит превосходство человека над другими животными. Он очень прост: человеческие переживания сами по себе не выше переживаний волков и слонов. Один бит информации так же хорош, как и любой другой. Но люди умеют описывать свои переживания и делиться ими в сети, тем самым обогащая глобальную систему обработки данных. Это придает цену их битам. Слоны и волки этого не умеют. Поэтому все их переживания – какими бы глубокими и сложными они ни были – ничего не стоят. Неудивительно, что мы так одержимы конвертированием своих переживаний в данные. Это не вопрос моды. Это вопрос выживания. Мы вынуждены доказывать себе и системе, что все еще что-то значим. И значимость наша не в способности переживать, а в умении превращать свои переживания в свободно текущую информацию.
 
(Кстати, волки – или, по крайней мере, их братья собаки – не безнадежный случай. Компания «Лай отменяется» разрабатывает шлем для чтения собачьих эмоций. Шлем считывает мозговую активность собаки и использует компьютерные алгоритмы для перевода простых ощущений типа «Хочу есть» на человечий язык. У вашей собаки скоро может появиться свой аккаунт в Twitter или Facebook – возможно, опережающий ваш по количеству лайков и подписчиков.)
 
Познай себя
 
Датаизм не либерален и не гуманистичен. Но датаизм и не антигуманистичен. Он ничего не имеет против человеческих переживаний – просто не считает их ценными. Разбираясь в трех основных вероисповеданиях гуманизма, мы спрашивали себя, какое из слуховых впечатлений ценнее: от Пятой симфонии Бетховена, от Чака Берри, от пигмейской песни посвящения девушек в женщины или от воя течной волчицы. Датаист скажет, что сама постановка вопроса неправильна, так как музыка должна оцениваться по заложенной в ней информации, а не по переживанию, которое она создает. Да-таист, например, объяснит, что в Пятой симфонии содержится неизмеримо больше информации, чем в песне девушек-пигмеек, поскольку она богаче аккордами и звукорядами и перекликается с самыми разными музыкальными стилями. Следовательно, для разгадки Пятой симфонии вам нужна намного большая вычислительная мощность, и в процессе разгадывания вы приобретаете намного больше знаний.
 
По мнению датаистов, музыка – это математические модели. Каждую музыкальную пьесу можно описать математически, так же как и соотношение между любыми двумя пьесами. То есть вы можете рассчитать точную информационную ценность каждой симфонии, песни или воя и определить, что весомее. Переживания, которые испытывают от них люди или волки, ничего не значат. Конечно, в последние 70 тысяч лет или около того во Вселенной не существовало более эффективных алгоритмов обработки данных, чем человеческие переживания, поэтому были все основания придавать им особое значение. Однако в очень недалеком будущем эти алгоритмы могут уступить свое лидерство и даже сделаться обузой.
 
Алгоритмы Homo Sapiens, появившегося в африканской саванне десятки тысяч лет назад, просто не приспособлены к тому, чтобы справляться с потоками данных XXI века. Мы можем попытаться модернизировать свою систему обработки данных, но этого может оказаться недостаточно. Интернет Всех Вещей может в скором времени создать такие стремительные и необъятные потоки данных, что обработка их даже модернизированным человеческим алгоритмам будет не под силу. Когда автомобили пришли на смену конным экипажам, мы не модернизировали лошадей, мы отправили их в отставку. Возможно, пришло время поступить так же с Человеком Разумным.
 
Датаизм практикует строго функциональный подход к человечеству, оценивая человеческие переживания по их роли в процессах обработки данных. Если будет разработан алгоритм, выполняющий ту же роль лучше, человеческие переживания обесценятся. Соответственно, когда мы, вслед за таксистами и докторами, заменим компьютерными программами юристов, поэтов и музыкантов, какое нам будет дело, что эти программы не имеют сознания и субъективных переживаний? И если какой-нибудь гуманист заговорит о том, что человеческие переживания священны, – датаисты отмахнутся от этого сентиментального вздора: «Ваше хваленое переживание – всего лишь устаревший биохимический алгоритм. В африканской саванне 70 тысяч лет назад он был на уровне стоящих задач. Еще в XX веке на нем держались армия и экономика. Но у нас вот-вот появятся гораздо лучшие алгоритмы».
 
В кульминационных сценах голливудских научно-фантастических фильмов люди обычно сталкиваются либо с враждебным флотом инопланетян, либо с армией взбунтовавшихся роботов, либо с суперкомпьютером, который собирается их уничтожить. Уже кажется, что человечество обречено. Но в самый последний момент, вопреки всем ожиданиям, человечество одерживает победу благодаря тому, чего не просчитали и никогда не постигнут ни инопланетяне, ни роботы, ни всезнающий компьютер: любви. Героя, которого легко зомбировал суперкомпьютер и изрешетили пулями злые роботы, его любимая вдохновляет на совершенно неожиданный неординарный поступок – и потрясенную Матрицу заклинивает. Датаизм считает такие сценарии нелепыми. «Да ладно, – подтрунивает он над голливудскими сценаристами, – и это все, на что вы способны? Любовь? И даже не вселенская платоническая, а плотское влечение между двумя млекопитающими? Вы на самом деле верите, что всезнающий суперкомпьютер или покорившие всю галактику инопланетяне будут отправлены в нокдаун выбросом гормонов?»
 
Сводя человеческое переживание к математическим моделям, датаизм делает подкоп под наш главный источник права и смысла и возвещает о начале грандиозной религиозной революции, подобных которой не было с XVIII века. В эпоху Локка, Юма и Вольтера гуманисты утверждали, что «Бог есть продукт человеческого воображения». Датаизм бьет гуманистов их же картой, заявляя: «Да, Бог – продукт человеческого воображения, но человеческое воображение – всего-навсего продукт биохимических алгоритмов». В XVIII веке гуманизм потеснил Бога, поменяв теоцентричное мировоззрение на го-моцентричное. В XXI веке датаизм может потеснить людей, переключившись с гомоцентризма на датацентризм.
 
Датаистическая революция, вероятно, займет несколько десятилетий, если не столетие-другое. Гуманистическая революция ведь тоже не произошла в одночасье. Поначалу люди продолжали верить в Бога, говоря, что человек драгоценен, потому что сотворен Богом для какой-то высшей цели. Лишь много позже нашлись смельчаки, отважившиеся сказать, что человек драгоценен сам по себе, а Бога вообще нет. Аналогичным образом сегодня большинство датаистов считает Интернет Всех Вещей священным, потому что люди создают его для служения человеческим нуждам. Но в конечном счете Интернет Всех Вещей станет священным сам по себе.
 
Смена гомоцентричного мировоззрения на датацентрич-ное не будет чисто философской революцией. Она будет революцией практической. Любая по-настоящему значимая революция носит практический характер. Гуманистическая идея «Бог придуман людьми» была эпохальной, так как имела глубокую практическую подоплеку. И датаистическая идея «организмы – это алгоритмы» тоже эпохальна в силу ее практических повседневных последствий. Идеи меняют мир только тогда, когда они меняют наше поведение.
 
Древний вавилонянин, оказавшись перед трудной дилеммой, поднимался во мраке ночи на башню местного храма и всматривался в небо. Вавилоняне верили, что звезды управляют их судьбами и могут предсказать будущее. Наблюдая за звездами, они принимали решения: жениться или не жениться, пахать поле или не пахать, начинать войну или нет. Их философские верования претворялись в очень конкретную практику.
 
Библейские религии, как иудаизм и христианство, рассказывали другую историю: «Звезды лгут. Господь, сотворивший звезды, открыл нам всю правду в Библии. Поэтому перестаньте смотреть на звезды – лучше читайте Библию!» Это тоже была практическая рекомендация. Когда люди не знали, на ком жениться, чем заняться и начинать ли войну, они читали Библию и следовали ее советам.
 
Вслед за ними пришли гуманисты с совершенно иной историей: «Люди придумали Бога, сочинили Библию и потом толковали ее то так, то эдак. А источником всяческой правды являются сами люди. Вы можете читать Библию как впечатляющий плод фантазии человека, а можете и не читать. Если перед вами стоит дилемма, просто прислушайтесь к себе и поступите так, как подсказывает ваш внутренний голос». Далее гуманизм давал подробные практические наставления относительно того, как нужно прислушиваться к себе, – рекомендуя, например, любоваться закатом, читать Гете, вести личный дневник, беседовать по душам с близким другом и проводить демократические выборы.
 
Даже ученые веками принимали эти гуманистические установки. Когда врачи сомневались, жениться им или нет, они тоже смотрели на закаты, пытаясь понять самих себя. Когда химики размышляли, хороша ли предложенная им работа, они тоже вели дневники и беседовали по душам с закадычными друзьями. Когда биологи спорили, продолжать ли войну или заключать мир, они тоже голосовали на демократических выборах. Когда нейробиологи писали книжки о своих потрясающих открытиях, они часто предваряли их ду-хоподъемными цитатами из Гёте. Это была основа современного альянса между наукой и гуманизмом, поддерживавшая хрупкий баланс между современными «ян» и «инь» – разумом и чувством, лабораторией и музеем, линией производства и супермаркетом.
 
Ученые не только глубоко чтили человеческие чувства, но и находили этому прекрасное эволюционное обоснование. После Дарвина биологи начали объяснять, что чувства – это сложные алгоритмы, созданные эволюцией, чтобы помогать животным в принятии верных решений. Наша любовь, наш страх, наша страсть – не какие-то расплывчатые духовные феномены, годные лишь для поэтических воспарений. Они вобрали в себя практический опыт многих миллионов лет. Когда вы читаете Библию, то внимаете советам группы священников и раввинов, живших в древнем Иерусалиме. Когда же вы прислушиваетесь к собственным чувствам, то доверяетесь алгоритму, который эволюция развивала миллионы лет, который выдержал жесточайший экзамен естественного отбора. Ваши чувства – это голос миллионов предков. Каждый из них ухитрился выжить и произвести на свет потомство во враждебном окружении. Ваши чувства, конечно, могут вас подводить, но они тем не менее лучше всех прочих авторитетов. Миллионы и миллионы лет чувства оставались самыми совершенными алгоритмами в мире. Во времена Конфуция, Мухаммеда или Сталина людям надо было верить себе, а не учениям конфуцианства, ислама или коммунизма.
 
В XXI веке чувства уже не являются самыми совершенными алгоритмами. Мы разрабатываем более изощренные алгоритмы, которые используют беспрецедентные вычислительные мощности и гигантские базы данных. Алгоритмы Google и Facebook прекрасно осведомлены не только о вашем самочувствии, но и о мириадах других относящихся к вам вещей, о которых вы вряд ли подозреваете. Поэтому вы должны будете перестать полагаться на себя и начать полагаться на эти внешние алгоритмы. Зачем устраивать демократические выборы, если алгоритмы знают не только как проголосует каждый избиратель, но и по каким неврологическим причинам один голосует за демократов, а другой за республиканцев? Если гуманизм повелевал: «Слушайся своих чувств!», – датаизм повелевает: «Слушайся алгоритмов! Они знают, что ты чувствуешь».
 
Когда вы ломаете голову, на ком жениться, какую профессию выбрать, ввязываться ли в войну, датаизм говорит вам, что медитация на вершине и созерцание опускающегося в море солнца будут пустой тратой времени. Также бесполезно бродить по музеям, изливать душу в личном дневнике или вести сердечные беседы с другом. Да, чтобы принимать правильные решения, вы должны себя познать. Но в XXI веке для этого есть гораздо лучшие методы, чем лазанье по горам, хождение по музеям и ведение дневников. Вот некоторые практические рекомендации датаизма.
 
«Вы хотите узнать, что реально представляете собой? – спрашивает датаизм. – Тогда забудьте о горах и музеях. Вы секвенировали свою ДНК? Нет?! Чего же вы ждете? Сделайте это сегодня же. И убедите своих бабушек и дедушек, родителей, братьев и сестер, чтобы и они секвенировали свои ДНК, – эти данные чрезвычайно важны для вас. И вы, наверно, слышали о носимых на теле биометрических устройствах, измеряющих ваши давление и частоту пульса двадцать четыре часа в сутки? Купите одно из них, наденьте и подсоедините к своему смартфону. А заодно купите мобильную камеру и микрофон – фиксируйте каждый свой шаг, живите online. И не противьтесь тому, чтобы Google и Facebook читали все ваши имейлы, мониторили все ваши чаты и сообщения и вели учет всех ваших лайков и кликов. Если вы будете все это исполнять, тогда великие алгоритмы Интернета Всех Вещей укажут вам, на ком жениться, какую профессию выбрать и ввязываться ли в войну».
 
Но откуда берутся эти великие алгоритмы? Это тайна да-таизма. По примеру христианства, согласно которому нам не дано постичь Бога и Его замысел, датаизм объявляет, что человеческий мозг не способен осмыслить новые алгоритмы высшего порядка. В наши дни алгоритмы, конечно, в основном пишут программисты. Но действительно важные алгоритмы – такие, как поисковый алгоритм Google, – разрабатываются огромными коллективами. Каждый из разработчиков имеет представление лишь о своем фрагменте пазла, и никто по-настоящему не понимает алгоритм в целом. Более того, с возникновением машинного обучения и искусственных нейронных сетей увеличивается число алгоритмов, которые развиваются самостоятельно, самосовершенствуются и извлекают уроки из собственных ошибок. Они анализируют огромные объемы данных, с которыми не справиться ни одному человеку, и учатся распознавать образы и выбирать стратегии, непостижимые для человеческого ума. Исходный алгоритм может быть придуман людьми, но далее, развиваясь, он идет своей дорогой, направляясь туда, где не ступала нога человека. Туда, куда путь человеку заказан.
 
У датаизма, конечно же, есть свои критики и еретики. Очень сомнительно, чтобы всю жизнь можно было свести к потокам данных. В частности, мы пока понятия не имеем, как и почему потоки данных трансформируются в сознание и субъективные переживания. Может, лет через двадцать у нас появится полноценное объяснение. А может, мы обнаружим, что организмы и не алгоритмы вовсе.
 
Также сомнительно, чтобы жизнь можно было свести исключительно к принятию решений. Под влиянием датаизма и естественные, и общественные науки зациклились на процессах принятия решений, как будто в жизни нет ничего другого. Но так ли это? Ощущения, эмоции и мысли, конечно же, играют в принятии решений существенную роль, но только ли в этом их смысл? Датаизм все глубже и глубже вникает в процессы принятия решений, однако не исключено, что он воспринимает жизнь все более искаженно.
 
Критическое исследование датаистической догмы должно стать не только величайшим научным вызовом XXI века, но и самым актуальным политическим и экономическим проектом. Естественники и обществоведы обязаны спросить себя, не упускаем ли мы чего-то, ограничивая жизнь обработкой данных и принятием решений. Может быть, во Вселенной есть сущности, которые нельзя свести к данным? Предположим, лишенные сознания алгоритмы сумеют обойти сознательный интеллект во всем, что касается обработки данных, – а вдруг при замене сознательного интеллекта лишенными сознания алгоритмами мы утратим что-то очень важное?
 
Даже если датаизм не прав и организмы не есть алгоритмы, это не обязательно помешает ему завладеть миром. Многие предшествующие религии завоевали огромную популярность и власть, несмотря на фактологическую несостоятельность. Если это удалось христианству и коммунизму, то почему не удастся датаизму? У датаизма хорошие перспективы, так как сейчас он проникает во все научные дисциплины. Единая научная парадигма способна легко обернуться непререкаемой догмой. Очень трудно оспаривать любую научную парадигму, но до сих пор ни одна из них не принималась научным сообществом в целом. Ученые отдельно взятой специальности всегда могли позаимствовать еретические взгляды у коллег другой специальности. Если же все, от музыковедов до биологов, будут пользоваться единой датаистической парадигмой, междисциплинарные заимствования будут лишь способствовать ее усилению. Так что ошибочна эта парадигма или верна, противостоять ей в любом случае будет невероятно трудно.
 
Если датаизму удастся покорить мир, что случится с нами, людьми? Поначалу датаизм, вероятно, активизирует гуманистическую погоню за здоровьем, счастьем и властью. Он и распространяется именно благодаря обещаниям осуществить эти человеческие мечты. Чтобы обрести бессмертие, счастье и божественную силу созидания, нам необходимо обрабатывать огромный вал информации, неизмеримо превышающий возможности человеческого мозга. Поэтому алгоритмы должны будут обрабатывать его за нас. Но, когда полномочия перейдут от людей к алгоритмам, гуманистические проекты могут утратить актуальность. Раз мы отвергаем гомоцентричное мировоззрение в угоду датацентричному, человеческое здоровье и счастье могут утратить свое значение. Чего так носиться с устаревшими механизмами обработки данных, если уже существуют гораздо более продвинутые модели? Мы стремимся создать Интернет Всех Вещей в надежде, что он сделает нас здоровыми, счастливыми и могущественными. Но когда Интернет Всех Вещей обретет силу, люди могут превратиться из инженеров в чипы, из чипов в биты и в конце концов растаять в стремнине данных, как ком земли, брошенный в бурную реку.
 
Таким образом, датаизм грозит сотворить с Человеком Разумным то, что Человек Разумный сотворил со всеми прочими животными. На протяжении всей истории люди плели глобальную сеть и оценивали каждую вещь в соответствии с ее ролью в функционировании этой сети. Тысячи лет этим питались их гордость и предубеждения. Поскольку главенствующую роль в сети играли люди, им было легко приписывать себе ее успехи и считать себя венцом творения. Жизнь и переживания всех других животных ценились мало, потому что их функции были менее важными. И всякий раз, как животное переставало выполнять свою функцию, оно было обречено на исчезновение. Но стоит нам, людям, утратить нашу функциональную значимость для сети, как мы тотчас обнаружим, что вовсе не являемся венцом творения. Созданные нами же критерии спишут нас в вечность следом за мамонтами и китайскими речными дельфинами. И задним числом выяснится, что человечество было просто пеной в бурлящем космическом потоке данных.
 

«Закон не гарантирует обеда, хотя гарантирует обеденный перерыв»

Веслав Брудзиньский

Научный подход на Google Play

Файлы

Карл Саган. Драконы Эдема

Политика у шимпанзе. Власть и секс у приматов

Физика будущего

Происхождение человека и половой отбор