Google, пожалуйста, реши проблему смерти

Google, пожалуйста, реши проблему смерти

После собрания Терасема я часто думал о «протесте» Джейсона Сю в кампусе Google. Я продолжал думать, в частности, о плакате «Google, пожалуйста, реши проблему смерти». Эта фраза, при всей ее абсурдности, казалось, заключала в себе странную концентрацию желаний и идеологий, лежащих в основе трансгуманизма, с его верой в силу и благосклонность технокапитализма.
 
Это был не столько протест, сколько мольба, молитва. Избавь нас от лукавого. Спаси нас от наших тел, от нашего падения. Ибо Твое есть Царство и сила и слава.
 
Слово «решить» в этом контексте, как мне казалось, воплощало в себе идеологию Силиконовой долины, в соответствии с которой вся жизнь может быть аккуратно расписана на проблемы и их решения благодаря технологиям. Будь то проблема выбора, где стирать свое белье, или рассуждения о сложностях и неопределенности сексуальных отношений, или столкновение с реальностью мысли, что однажды вы умрете. В таком ключе смерть – больше не философская проблема, а технический вопрос. А все технические вопросы предполагают техническое решение.
Я вспомнил, что сказал мне Эд Бойден в Швейцарии: «Наша цель – разгадать мозг».
 
В предисловии к своей книге 2013 года о науке по продлению жизни Питер Тиль написал, что ключевое различие между компьютерной и биологической науками в том, что «компьютеры включают в себя биты и обратимые процессы», в то время как «биология включает в себя вещества и, казалось бы, необратимые процессы» на грани распада. Вычислительная сила, как он утверждал, будет все больше перетягивать на себя область биологии, позволяя нам «обратить вспять все человеческие недуги так же, как мы исправляем ошибки компьютерной программы». «В отличие от мира вещества, – писал он, – в мире битов стрелка времени может быть повернута назад. В конечном итоге смерть из тайны превратится в разрешимое уравнение».
Разгадать мозг. Решить проблему смерти. Остаться живым.
 
Среди исследователей продления жизни, получивших финансирование от Тиля, был английский геронтолог Обри де Грей. Он был директором некоммерческой организации SENS (Стратегия достижения пренебрежимого старения) и стал широко известен благодаря разработке методов лечения, которые позволили бы людям продлить жизнь на неопределенный срок. Специфика его подхода заключалась в том, что старение – это болезнь, при этом болезнь излечимая, и что к ней следует относиться соответственно: нужно в судебном порядке преследовать любое содействие нашему общему врагу – смертности – в любом проявлении.
 
Я узнал о работе Обри за несколько лет до того, как познакомился с ним. Он был одним из самых выдающихся деятелей трансгуманистического движения. Макс и Наташа Вита-Мор одобрительно отзывались о его работе, как и Рэндал Кунэ. Об Обри рассказывали в куче книг и документальных фильмов, о нем писали неправдоподобные и пренебрежительные газетные статейки. Среди идей, которые он популяризировал (в частности, через широко известные в 2005 году конференции TED), была концепция под названием longevity escape velocity, суть которой заключалась в том, что темпы технологического прогресса в области продления жизни в конечном счете станут расти настолько быстро, что каждый год средняя продолжительность жизни человека будет увеличиваться более чем на год – в этот момент, согласно теории, мы установим комфортную дистанцию со смертью. За прошедшее столетие продолжительность жизни увеличивалась примерно на два года за десятилетие, однако оптимистичные ожидания движения продления жизни заключались в том, что вскоре мы достигнем переломного момента – как выразился де Грей, момента, где «будет успешно устраняться связь между возрастом и вероятностью смерти в следующем году».
 
Такая концепция была своего рода делом веры трансгуманистов и поклонников продления жизни. Это была тема, которую Макс Мор не раз поднимал в нашей беседе, – надежда на радикальное продление жизни без крионической заморозки как запасного варианта. Это центральная идея книги 2004 года «Фантастическое путешествие: живите дольше, чтобы жить вечно» (Fantastic Voyage: Live Long Enough to Live Forever) Рэймонда Курцвейла и Терри Гроссмана, согласно которой, если бы люди среднего возраста, как и авторы, дожили до ста двадцати лет, то они смогли бы никогда не умирать.
 
Я встретил Обри одним августовским утром в баре на Юнион-сквер в Сан-Франциско, прямо через дорогу от «Хилтона», где он только что выступил на конференции инвестиций в недвижимость. Это было вскоре после завтрака, и Обри сдувал пену со своей пинты пива.
 
Выглядел он удивительно: длинный и мрачный, словно Страшила, с выдвинутой вперед чрезвычайно огромной рыжей распутинской бородой. Эта борода, благодаря которой он был столь же известен, как и благодаря своим прометеевским заявлениям, влияла на наше общение: она не только была ярким отвлекающим фактором, но и влияла на его речь, которая звучала одновременно зычно и глухо, так что некоторые особо драматичные моменты его рассказа об исследовании мне иногда приходилось просить повторить.
 
Последние несколько лет Обри работал и в Кембридже, и в Калифорнии. Он прилетел из аэропорта Хитроу поздно вечером и, на удивление, не испытывал проблем с биоритмами. В последние несколько лет он перенес большую часть работы по концепции SENS в Силиконовую долину, культура которой была гораздо более податлива к его видению неограниченной регенерации и молодости, видению окончательной победы над смертью.
 
Он сказал:
 
– Я обнаружил здесь больше прозорливых людей, способных ставить смелые цели.
 
Он погладил бороду, как бы намекая на себя. У него был безупречный аристократический английский с толикой иронии.
Хотя одним из основных источников благотворительных пожертвований концепции SENS был Тиль, крупнейшим спонсором на сегодняшний день был сам Обри. После смерти матери в 2011 году он унаследовал недвижимость в лондонском районе Челси общей стоимостью около 11 миллионов фунтов стерлингов, и его пожертвования в SENS позволяли практически избежать налогообложения.
 
Но поиск лекарства против старения – дело дорогостоящее. У него были сотрудники – исследовательские группы, штатные ученые, – работу которых надо было оплачивать. По мнению Обри, наследства хватит еще на один год исследований. И по-этому при нашей встрече он целиком и полностью был сосредоточен на расширении внешних источников финансирования – вот почему он только что выступал, продавая надежду на вечную жизнь, перед целой комнатой богатых людей, заинтересованных в инвестициях в недвижимость бухты Сан-Франциско, и вот о чем менее прямо он говорил со мной сейчас.
Обри был одарен искусством убеждения; уловив мой скептицизм, он принялся безжалостно, хотя, может, и не совсем эффективно, расспрашивать меня о его причинах и подрывать лежащие в его основе предположения.
 
Сначала он начал спорить со мной о двойственном отношении к стремлению победить человеческую смертность. Стандартной причиной неприятия людьми принципа радикального продления жизни, которое, по их мнению, лишит нас человечности (так как они считают, что конечность жизни наделяет ее смыслом, а бесконечная жизнь на самом деле – ад), обычно называется «неприлично инфантильной и глупой» рационализацией. Он пояснил, что смерть – наш тюремщик, наш мучитель; что мы имеем дело со своего рода стокгольмским синдромом. Она не достойна даже презрения.
 
По его словам, старение – это человеческая трагедия невообразимого масштаба. Это чертово массовое убийство, методическое и всестороннее уничтожение каждого человека, а он был одним из той малой горстки людей, всерьез воспринимающих смерть как гуманитарную катастрофу.
 
Таково было заявление Обри. Расчетливое, страстное, результативное.
 
Он сказал:
 
– Каждый день приближает меня к победе над старением, я спасаю сотни тысяч гребаных жизней!
 
Он поставил кулак на столешницу. И добавил:
 
– Это тридцать «событий одиннадцатого сентября» каждую неделю! То есть я предотвращаю гибель тридцати Центров международной торговли.
Наука регенеративной медицины была сложной, но у Обри в распоряжении был набор упрощений для неосведомленного собеседника. Излюбленным метафорическим приемом было предложение подумать о своем теле как об автомобиле – сложной системе сопряженных механизмов, которые благодаря регулярному обслуживанию могут сохраняться до бесконечности в состоянии, пригодном для эксплуатации.
 
– В целом человеческие тела – это машины, – так он выразился на конференции TED в 2010 году. Сама идея так называемого техосмотра заключалась в проведении регулярных плановых обследований организма, устранении проблем на ранних стадиях, которые позволят отсрочить старость как непоправимый колоссальный ущерб.
 
– Все сводится к возвращению клеточной и молекулярной структуры тела к более раннему состоянию, – объяснил он мне. – Чаще всего для этого требуется восстановить клетки после разных повреждений, которые тело наносит само себе с момента рождения – это неизбежное следствие функционирования нашего организма.
 
Затем он объяснил свою концепцию проекта SENS, состоящую из двух частей. Текущий проект SENS 1.0 в основном включал в себя разработку методов лечения, которые, как утверждал Обри, при достаточном финансировании удастся создать в течение ближайших двух-трех десятилетий. По его словам, такие технологии смогут дать тридцатилетним сегодня людям, таким, как и он сам, еще тридцать лет здоровой жизни. Большинство его коллег-геронтологов считали такой прогноз излишне оптимистичным, хотя некоторые признавали ценность его утверждений.
SENS 2.0 – это, по существу, проект перехода концепции longevity escape velocity на научно-фантастическую почву.
 
– После этих отправных тридцати лет, – говорил он, – те же самые люди продолжат поиски дальнейшего омоложения и инновационных методов лечения разных заболеваний: медицина к тому моменту значительно продвинется вперед, ведь тридцать лет – это очень много с точки зрения любой науки. И поэтому я практически на сто процентов уверен, что во второй раз мы сможем омолодить этих людей еще более эффективно. А это наводит на мысль, что так мы сможем всегда быть на шаг впереди проблемы смерти, пока, наконец, не сможем возвращать людей в их биологические двадцать или тридцать лет бесконечно. Что, по самым скромным подсчетам, прямо ведет к продолжительности жизни, исчисляемой в четырехзначных числах.
 
– Ты сказал «четырехзначных чисел»? – спросил я, через стол пододвигая свой диктофон к его экстравагантной бороде. – Как, в тысячах лет?
 
– Да, – сказал он. – Хотя это, как я уже сказал, консервативный прогноз. Это, конечно, совершенно очевидно. И все логично. Геронтология начала подходить к мысли, о которой я и говорю: восстановительные процедуры – это лучший способ преодоления последствий старения. Но они не хотят рисковать своим финансированием из-за связи с понятием радикального продления жизни, которое воспринимается как полная научная фантастика, даже несмотря на то, что, как я уже сказал, она вполне логична.
 
– Давай проясним, – сказал я. – Мне около тридцати пяти. Каковы мои шансы, по твоему мнению, дожить до тысячи лет?
 
– Я бы сказал, возможно, чуть больше пятидесяти процентов, – ответил он, допив пиво. – Слишком многое зависит от уровня финансирования.
Обри извинился и отошел к барной стойке, а я, сидя за столом в одиночестве и потягивая кофе, пытался переварить услышанное. Было что-то знакомое и тревожное в его логических заключениях, в очевидно рациональных расчетах, которые, и я не мог этого не заметить, привели к совершенно иррациональному выводу. Но моя неосведомленность в генетике и геронтологии препятствовала хоть какому-то адекватному обоснованию моего скептицизма, и, не только из вежливости, я почувствовал необходимость поделиться с Обри мыслью, что его речь звучит для меня совершенно безумно.
Обри вернулся с пинтой пива. Я прямо сказал ему, что не верю в возможность того, что он или кто-нибудь еще придумает лекарство от смерти.
 
– Ну а почему бы и нет? – спросил он, прищурившись за ободком бокала и пронзительно взглянув на меня.
 
По его мнению, я был слишком подвержен мнению авторитетов – слишком доверял так называемым экспертам, не понимая, что у них есть корыстные интересы и потребности говорить о радикальном продлении жизни определенные вещи, даже если они не согласны с ними. Обри считал, что многие ученые не отваживались занимать спорные позиции из-за страха поставить под угрозу поток грантов на их собственные исследования.
Он верил, что другие геронтологи, обратив внимание на материалы о нем в СМИ, сознательно стали избегать совместной работы и даже специально не читали его публикации. А все потому, что они, как он выразился, будучи учеными, «не смогут прочитать логически верные и убедительные факты, не признав их истинность».
 
Иными словами, проблема была не в том, что коллеги-ученые сочли его утверждения нелепыми и ложными. Все обстояло гораздо хуже: они боялись поверить в истинность его утверждений и тем самым выставляли себя в нелепом свете. Если я правильно понял Обри, по его мнению, большинству коллег-геронтологов непреодолимая сила его убедительности мешала принять его точку зрения.
Его уверенность в себе была непоколебима.
 
А Силиконовая долина с ее «более высокой долей провидцев» – это совсем другое дело. Культурная обстановка и «целебная атмосфера технологических возможностей» в области залива Сан-Франциско были таковы, что идеи Обри нашли своих почитателей, нашли свое место в социальном контексте радикального оптимизма. Кстати, последнюю формулировку он воспринял очень серьезно. «Радикальный оптимизм? – произнес он с издевкой. – Радикальный оптимизм? Ну, это звучит как «излишний оптимизм». И это явно не мой случай».
 
Проект SENS, переехав через Атлантику, создал новую штаб-квартиру в городе Маунтин-Вью, неподалеку от кампуса Google. Эта близость, похоже, не была случайной. Продление жизни, изначально отдаленная перспектива для Ларри Пейджа и Сергея Брина, основателей Google, постепенно стало чем-то вроде идеи запуска ракеты на Луну. В 2009 году под руководством бывшего технического предпринимателя Билла Мариса был создан внутренний корпоративный венчурный фонд Google Ventures. По мнению Мариса, вложившего значительные средства в развитие биотехнологий, длительность жизни ныне живущих людей можно увеличить до пятисот лет. Сам он надеялся прожить достаточно долго, чтобы вообще не умереть. Его друга Рэймонда Курцвейла позвали в Google в 2012 году для того, чтобы, как он сам выразился в интервью журналу Bloomberg Markets, «помочь Марису и другим сотрудникам Google понять мир, в котором механизмы превосходят биологию человека».
 
Обри ликовал, когда в 2014 году Google создала новую биотехнологическую научно-исследовательскую компанию Calico для борьбы со старением и возрастными заболеваниями. Со свойственной ему грандиозностью он перефразировал цитату Уинстона Черчилля журналу Time: «Заявление корпорации Google о своей новой авантюре по продлению человеческой жизни, о Calico, – это еще не конец. Это даже не начало конца. Но это, возможно, конец начала». Он принял решение Пейджа и Брина о создании компании как подтверждение его собственных слов и чрезвычайно обнадеживающий знак вероятности победы в войне со старением (хотя он признался мне, что на месте Пейджа или Брина «несомненно, отдал бы деньги Обри де Грею»).
 
Я вышел из бара на Тейлор-стрит и заглянул в окно. Обри все еще сидел за столом перед открытым ноутбуком и что-то печатал. В полуденном сумраке бара его лицо озарялось нереально белым мягким светом от экрана. В тот момент Обри как будто излучал сияние средневекового святого: фанатичная худоба и священная ярость в глазах. С минуту я стоял и смотрел на него, гадая, каково это – верить во что-то столь же одержимо, как Обри. Каково быть человеком с предопределенной судьбой и известным ему предназначением. Он не отрывал глаза от ноутбука. Думаю, он уже забыл обо мне.
 
В 2011 году Питер Тиль рассказал журналу New Yorker о своих инвестициях в исследования по продлению жизни, о финансировании проектов, подобных проекту Обри. Отвечая на вопрос о том, с какой вероятностью подобные проекты могут резко усугубить и без того острое экономическое неравенство населения, при том что выгоду из них извлекут по большей части богатые люди, он ответил: «Пожалуй, самая крайняя форма неравенства между людьми – это неравенство между живыми и мертвыми». Как и все блага богатых людей, освобождение от смерти в конечном счете так или иначе коснется и всех остальных.
 
Одной из самых спорных благотворительных инициатив Тиля стал фонд Thiel Foundation Fellowship, который выдавал одаренным студентам младше двадцати лет стипендию в размере ста тысяч долларов при условии, что они на два года бросят колледж и сосредоточатся на предпринимательской деятельности.
В 2011 году одна из таких стипендий была присуждена Лоре Деминг, особо выдающейся студентке Массачусетского технологического института. Деминг родилась в Новой Зеландии, и в двенадцать лет в качестве волонтера она поехала в США к Синтии Кеньон, биологу и геронтологу Массачусетского технологического института, которая стала ее наставницей на много лет. Кеньон была известна благодаря открытию в 1986 году контролируемой мутации, увеличивающей продолжительность жизни нематоды C. Elegans в шесть раз. Благодаря изменению одного гена в ДНК червя Кеньон добилась увеличения его жизни с 20 естественных дней до 120, при этом сохраняя период расцвета, обычно продолжающийся всего 5 дней. В 2014 году Кеньон стала вице-президентом по исследованиям проблем старения в компании Calico.
 
В четырнадцать лет Лора Деминг поступила в магистратуру биологического факультета Массачусетского технологического института, в семнадцать получила стипендию Тиля за помощь в создании первого венчурного фонда, исследования которого направлены непосредственно на увеличение продолжительности жизни человека.
 
Венчурный фонд The Longevity Fund, основанный Лорой на полученную стипендию, на момент нашего разговора работал уже третий год. Мы встретились в ее офисе на верхнем этаже роскошного здания в Мишен-Бэй. Поначалу я был поражен, насколько она не соответствовала представлениям большинства людей, в том числе и моим, о том, как выглядят венчурные капиталисты, сосредоточенные на увеличении продолжительности жизни. Например, она совсем не походила на американского мужчину средних лет, сделавшего огромное состояние на технологиях и желающего достичь вечной жизни, чтобы наслаждаться плодами капитализма. Она была молодой девушкой азиатского происхождения и совершенно не соответствовала образу гика, с которыми я имел дело раньше, несмотря на то, что поступила в Массачусетский технологический институт в четырнадцать лет. Лора, беседуя со мной в приятной деловой и немного самокритичной манере, неловко пыталась спрятать свой мощный интеллект, еще более поразительный с учетом того, что она была гораздо моложе многих магистрантов, которым я несколько лет преподавал английскую литературу.
 
От такого сопоставления возраста Лоры, ее положения в деловом мире и характера ее работы возникал когнитивный диссонанс. Но все это обретало смысл с учетом того факта, что эта девушка была маниакально обеспокоена смертью последние тринадцать лет.
 
– Я всегда чувствовала, что увеличение продолжительности жизни человека – это то, чем стоит заниматься, – рассказала она, тщательно подбирая каждое слово. – Когда мне было восемь лет, к нам приехала моя бабушка, и я помню, как хотела поиграть с ней, но увидела, что она не может бегать. Помню, как я поняла, что в ее теле что-то как будто вышло из строя. Я подумала: ну наверняка же кто-то должен работать над лекарством от болезни, которая есть у моей бабушки. Затем я осознала, что на самом деле над этим вообще никто не работает, потому что то, что происходит с моей бабушкой, не считается болезнью. Это даже не считается чем-то неправильным.
 
Вскоре после этого Лора поняла, что постепенный выход из строя тела бабушки был лишь первым симптомом окончательного разрушения тела, ведущего к полному прекращению существования. За этим неутешительным осознанием судьбы бабушки быстро последовало глубокое понимание универсальности этого явления – такая же участь ожидала и ее родителей, и ее друзей, и всех знакомых и незнакомых, в том числе и ее саму.
 
– Я плакала, – сказала она, – три дня подряд.
 
Лора была одержима идеей посвятить свою жизнь решению проблемы этой недопустимой ситуации; к одиннадцати годам ее амбиции отразились, как она выразилась, «на запуске коммерческой структуры в сфере биологии старения».
 
Она с осторожностью относилась к термину «продление жизни»; использовав его в нашем разговоре пару раз, Лора поправила себя, объяснив, что предпочитает говорить о «процессе, обратном старению», или о том, чтобы «позволить людям по мере старения чувствовать себя лучше». Проблема термина «продление жизни», как она объяснила, в том, что он породил «безумных людей без какого-либо научного бэкграунда, убежденных в собственном бессмертии».
 
Мне показалось, что Лора преуменьшала масштабы своей собственной зацикленности на искоренении смерти, несмотря на все старания разграничить свою работу и более фантастические формы веры в техническое бессмертие.
 
По ее словам, особенность современной медицины – в существовании огромного количества фармацевтических компаний, занимающихся лечением рака, диабета, болезни Альцгеймера. То есть заболеваний, по большей части развивающихся вследствие старения. При этом практически нет компаний, которые бы занимались изучением первопричины, клеточного вырождения человеческого организма с течением времени.
 
– Я верю, – пояснила она, – что смерть от старения – это самая большая проблема, стоящая перед человечеством. Но я не говорю об этом, когда обсуждаю с людьми инвестиции или венчурный фонд. Есть все основания принимать радикальное продление жизни как культ. Люди не видят радикальное продление жизни как инвестиционную модель. Если вы не близки к науке и у вас нет полного понимания наших возможностей, то такая концепция кажется безумием.
 
С точки зрения ближайших инвестиционных перспектив Лора была особенно увлечена лекарствами, уже выпущенными на рынок. Она пояснила, что, в частности, лечение диабета демонстрирует неиспользуемый потенциал увеличения продолжительности жизни организмов.
 
– Есть странная связь, – рассказала она, – между инсулином, уровнем сахара в крови и продолжительностью жизни, но мы еще не выяснили, какая точно.
Лора была особенно рада препарату для лечения диабета второго типа под названием «Метформин», который предотвращал выброс лишнего сахара в кровь и замедлял скорость обновления клеток. Она рассказала, что экспериментальным путем была значительно увеличена продолжительность жизни мышей. Вскоре после нашего разговора я прочитал новость о том, что Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США одобрило проведение пятилетнего и семилетнего клинических испытаний метформина на людях, они будут проводиться в медицинском колледже имени Альберта Эйнштейна в Нью-Йорке под названием Targeting Aging with Metformin (TAME). Я изучил материалы в Google News о лекарствах и обнаружил интервью с Лорой в журнале The Telegraph – с «ученой-вундеркиндом, возглавляющей исследования «магии» лекарств против старения». Над фотографией Лоры, работающей в лаборатории, был классический заголовок-вопрос: «Станет ли эта таблетка ключом к вечной молодости?»
 
Примерно через неделю после своего третьего дня рождения мой сын стал интересоваться смертью: он начал проявлять особенный интерес к нашей возможной смерти, моей и моей жены. Услышав упоминание о своей прабабушке, он сразу же заинтересовался, кто она и где сейчас. Не будучи религиозными людьми и не желая врать ему, мы понимали, что нам ничего не остается, кроме как сказать, что ее больше нет рядом, потому что она умерла еще до его рождения. На тот момент он уже был знаком с понятием смерти, но только в абстрактном смысле – как с чем-то, что может случиться. На самом деле мы рассказали ему о смерти прежде всего с целью предостеречь его от попадания под автомобиль. Мы сказали ему, что если его собьет машина, то на этом все будет кончено. Его не станет.
 
Всех бы не стало, сказали мы. Конец.
 
Вуфи, собака двоюродных братьев моего сына, недавно умерла от старости, но, вместо того чтобы пытаться объяснить ему, что она просто легла на кухонный пол и прекратила существование, мы сказали, что по неосторожности она была сбита машиной. Бууух! Нет больше Вуфи.
Но теперь он хотел узнать, почему умерла его прабабушка по материнской линии.
– Она была невнимательной? – спросил он.
 
На этом вопросе мы невольно хихикнули, но, в конце концов, это было совершенно не смешно. К тому времени бабушка моей жены уже давно умерла, и, пока она была жива, я общался с ней всего несколько раз. Но тогда я почувствовал слабую и скрытую волну печали по ее потере, ужасную предопределенность смерти. Я попытался вспомнить, как она выглядела, но мог лишь воссоздать более или менее общий образ пожилой женщины. Маленькая, с белыми волосами, в очках. Была ли трость – крайняя форма неравенства?
 
Мы объяснили ему, что это случилось не столько из-за ее беспечности, сколько из-за того, что она становилась старше и старее. Когда люди становятся старше и старее, рассказали мы, они умирают.
 
И это было для него новостью. Смерть, насколько он знал до этого момента, – это то, что случается с людьми, если их собьет машина. Или, по более захватывающему сценарию, это то, что случается с плохими парнями, когда в них стреляют хорошие парни.
Он хотел знать, станем ли мы когда-нибудь очень и очень старыми и умрем ли.
 
И у нас не было другого выбора, кроме как сказать ему, что да, когда-нибудь мы станем очень и очень старыми и умрем, но это случится очень и очень нескоро. До этого момента еще так долго, объясняли мы ему, что когда это случится, то не будет казаться таким ужасным. Но он с самого начала был категорически против такого расклада. Он не хотел, чтобы мы становились очень и очень старыми и умирали. Даже когда-нибудь. Даже очень и очень не скоро.
 
Однажды вечером, когда жена укладывала его спать, он снова поднял этот вопрос.
– Мамы и папы действительно стареют и умирают? – спросил он.
 
А моя жена, чувствуя необходимость оградить его от такого ужасного осознания действительности, сказала, что к тому времени, когда он достигнет нашего возраста, возможно, больше не будет никакой смерти, и поэтому, вероятно, ему совершенно не придется беспокоиться по этому поводу. Это было делом весьма отдаленным, и, в конце концов, кто знает, что произойдет за это время. Очень много чрезвычайно умных мужчин и женщин упорно работают над проблемой смерти, объяснила она, и, возможно, им удастся найти ее решение.
 
– Ты знаешь, что папе иногда приходится ездить в Америку, чтобы писать книгу? – спросила она.
– Да, – ответил малыш.
– Ну вот, книга папы об этом. О том, что в будущем, когда ты вырастешь, возможно, никому больше не придется умирать.
 
Такая история показалась подходящей подменой рассказу о Рае на Небесах, куда уходят все умершие, и мы не смогли ею не воспользоваться. Возможно, это была не такая уж мощная или выразительная идея, но она отлично подошла в качестве способа облегчить психологическое давление смертности. Проблема смерти была решена – по крайней мере, в нашем доме, по крайней мере, сейчас.

Отрывок из книги Марка О’Коннелла "Искусственный интеллект и будущее человечества"

«Мне казалось смешным переживать из-за того, правильно ли ты написал что-то или нет, потому что английское правописание — это не более чем человеческая условность, которая никак не связана с чем-то реальным, с чем-то, что относится к природе. Любое слово можно написать по-другому, отчего оно не станет хуже»

Ричард Фейнман

Файлы

Чудесная жизнь клеток: Как мы живем и почему мы умираем?

Пословицы и поговорки

Фольклор в Ветхом завете

Монологи эпохи. Факты и факты