Чему я научился за год в космосе?

Скотт Келли

Скотт Келли - американский астронавт, участник четырёх космических полётов

Меня часто спрашивают, чему я научился за год в космосе. Иногда кажется, люди хотят услышать о выдающемся научном открытии или прорыве, о чем-то таком, что поразило меня (или ученых на Земле), словно космический луч, угодивший в мозг в кульминационный момент полета. Я не в силах оправдать их ожидания. К чему я готовился, то, по большей части, и произошло. Сейчас, когда я пишу эти строки, результаты еще анализируются, и ученые в восторге от того, что успели узнать. Генетические различия, проявившиеся у нас с братом за этот год, обещают принести новые знания, и не только о том, что космический полет делает с нашими телами, но и о нашем старении здесь, на Земле. Проведенные нами с Мишей исследования перемещения жидкостей в организме также являются многообещающими в плане укрепления здоровья астронавтов в длительных экспедициях. Мои наблюдения за состоянием собственных глаз – судя по всему, не испытавших дальнейшей деградации, – подскажут ответ на вопрос о том, что́ повреждает зрение астронавтов, углубят понимание анатомии и болезней глаз в целом.
 
Результаты и научные статьи по итогам 400 экспериментов, поставленных нами за год, будут появляться еще несколько лет и даже десятилетий. Миша и я, два человека, – слишком маленькая выборка, намного больше астронавтов должны дольше пробыть в космосе, чтобы можно было сделать окончательные выводы. Мне все-таки кажется, что я совершил открытия, однако эти открытия невозможно полностью отделить от того, чему научили меня другие полеты в космос, другие периоды жизни, другие трудности и испытания.
 
Я много работал над научными экспериментами, но не меньше узнал о практических сторонах проведения долгосрочной исследовательской экспедиции. Члены экипажа МКС занимаются этим постоянно – мы не только решаем проблемы и пытаемся улучшить условия собственного космического полета, но и ищем возможности будущих усовершенствований. Таким образом, даже самые незначительные решения, которые я принимал, переговоры с Землей, которые вел, были подчинены общим задачам управления ресурсами. Главные проблемы моего полета – прежде всего, контроль содержания СО2 и поддержание в рабочем состоянии «Сидры» – будут иметь большее значение в дальнейших экспедициях на космическую станцию и на космических кораблях будущего. НАСА согласилось довести концентрацию углекислого газа до значительно более низких целевых значений, разрабатывающиеся сейчас поглотители углекислоты однажды заменят «Сидру» и облегчат жизнь будущих космических путешественников, за что я благодарен агентству.
 
Мое личное открытие – нет ничего прекраснее воды. Когда мой самолет сел в Хьюстоне и я наконец оказался дома, то сразу выполнил давнее обещание самому себе. Я вошел в дом в переднюю дверь, вышел в заднюю и прыгнул в плавательный бассейн, не снимая полетного костюма. Невозможно описать, что чувствуешь, целиком погружаясь в воду после годичного перерыва. Никогда больше я не буду принимать воду как данность. Миша говорит, что испытывает то же самое.
 
С 1999 г. я практически непрерывно участвовал в космических полетах или в подготовке к ним. Нужно привыкнуть, что моя жизнь больше не будет регулироваться космическими экспедициями. Появляется возможность осмыслить свои открытия.
 
Я узнал, что могу сохранять неподдельное спокойствие в сложных ситуациях. Я ощущал эту способность с детских лет, но теперь окончательно в ней убедился.
 
Я научился лучше отделять главное от несущественного, что означает не забывать о переживаниях, а сосредоточиваться на том, что можешь контролировать, и игнорировать то, что тебе неподвластно. На примере моей матери, тренировавшейся, чтобы стать полицейским, я узнал, что маленькие шаги складываются в огромные достижения.
 
Я узнал, как важно сидеть за общей трапезой с другими людьми. Будучи в космосе, я однажды увидел по TV группу людей, садящихся за стол, чтобы вместе поужинать. Эта картина поразила меня. Внезапно я остро захотел оказаться за столом со своей семьей, как те люди на экране, чтобы гравитация удерживала на поверхности стола свежеприготовленную пищу, позволяя ею насладиться, а нас – на стульях, чтобы мы могли отдохнуть. Я попросил Амико купить стол в столовую. Она купила и прислала мне фотографию. Через два дня после приземления я сидел во главе нового стола, застеленного красивой скатертью, которую прислал мой друг Тилман, а вокруг собралась вся семья: Амико, Саманта, Шарлотт, Марк, Гэбби, Корбин, мой отец. Я мог видеть их всех, не поворачивая головы. Все было именно так, как мне представлялось. В какой-то момент послеобеденной беседы Гэбби стала нетерпеливо указывать попеременно на Марка и на меня. Она заметила, что мы с Марком сделали один и тот же жест, сложив руки на макушке. Я узнал, что значит снова оказаться в кругу семьи.
 
Я понял, что большинство проблем не связано с ракетной техникой, а по тем, что связаны, можно проконсультироваться у специалиста по ракетной технике. Иными словами, все знать невозможно, и я научился просить совета и помощи и прислушиваться к специалистам. Оказалось, за каждым личным достижением стоит ум и труд сотен, а то и тысяч человек и стать олицетворением этой работы – большая честь.

Я узнал, что русский язык богаче английского на нецензурную брань, а также на слова, связанные с дружбой.

Я узнал, что год в космосе предполагает немало противоречий. Год вдали от любимого человека, с одной стороны, ограничивает ваши отношения, а с другой – по-новому их укрепляет. Я узнал, что сесть в ракету, которая может тебя убить, означает бросить вызов собственной смертности, но это и приключение, как никакое другое позволяющее почувствовать себя живым. Узнал, что в настоящее время Америка как космическая держава стоит на перепутье: мы можем либо возродить свою решимость стремиться к большему, развивать успехи и ставить перед собой все более трудные задачи, либо понизить планку и умерить амбиции.

Я узнал, что трава потрясающе пахнет, ветер дарит упоительные ощущения, а дождь – чудо. Я постараюсь до последних дней сохранить память о том, как все это прекрасно.

Я узнал, что мои дочери – замечательные и невероятно стойкие люди, что часть жизни каждой из них прошла мимо меня и это невосполнимо.

Я узнал, что, если следить за новостями из космоса, Земля кажется средоточием хаоса и конфликтов и что наблюдать деградацию окружающей среды по вине человека невероятно тяжело. Узнал и то, что наша планета – самое красивое, что я видел в жизни, и что нам очень с ней повезло.

Я усвоил, что добровольная люмбальная пункция – это совсем не весело.
 
Я заново открыл в себе способность сопереживать, в том числе людям, с которыми не знаком или не согласен. Научился показывать людям, что ценю их, чем порой шокирую их с непривычки. Мне это не слишком свойственно. Однако я рад, что приобрел это качество, и надеюсь его сохранить.
 
Сказав врачу экипажа Стиву, что чувствую себя достаточно хорошо, чтобы приступить к работе сразу по возвращении из космоса, я не кривил душой, но через считаные дни мне стало значительно хуже. Вот что значит пожертвовать свое тело науке. Я останусь объектом научных исследований до конца жизни.
 
Несколько месяцев спустя мое состояние значительно улучшилось. Я продолжу участвовать в исследовании близнецов по мере нашего с Марком старения. Наука – дело небыстрое, и пройдут годы, прежде чем полученные данные приведут к большому открытию или прорыву. Иногда ответами на вопросы науки становятся другие вопросы. Меня это отнюдь не беспокоит, я оставляю науку ученым. Достаточно того, что я внес вклад в развитие человеческих знаний, даже если это лишь один шаг значительно более долгого пути.
 
Я езжу по стране и миру с рассказами о своем опыте пребывания в космосе и с удовлетворением наблюдаю, какой интерес вызывает моя экспедиция, как остро ощущают дети, что полеты в космос – это счастье и чудо, и как много людей разделяют мое мнение, что Марс – наша следующая цель.
 
Летом моему отцу был поставлен диагноз «рак гортани», и началась радиационная терапия. В октябре ему стало гораздо хуже. Однажды вечером он позвонил Амико, что ее не удивило. Он очень зависел от ее поддержки, пока я был в космосе, и они продолжали часто общаться. Однако в тот день он ни о чем конкретном не просил.
 
«Я просто хотел, чтобы ты знала, как я тебя люблю, солнышко, – сказал он. – Как я рад, что вы со Скоттом есть друг у друга. Вы многого добились вместе, и тебе пришлось многое пережить, но дело того стоило». Амико показалось, что это для него необычный жест, однако, сказала она, его голос звучал заметно бодрее, чем в последнее время. Через несколько дней его состояние резко ухудшилось, и, пока Марк, Амико и я были за рубежом, он скончался в реанимации в присутствии моей дочери Саманты через четыре с половиной года после смерти моей матери. Я благодарен Саманте за то, что в тот момент она была рядом с ним.
 
Я убежден, что он прожил ровно столько, чтобы увидеть завершение моего полета и отпраздновать мое возвращение. Для него было очень важно поддерживать нас с Марком и радоваться нашим достижениям, он гордился всеми своими внучками, которых обожал. Как большинство людей, с годами он стал мягче, и на закате его жизни наши отношения уже ничто не омрачало.
 
В моем компьютере хранится подборка всех фотографий, сделанных товарищами по экипажу и мной на Международной космической станции за время моего пребывания на ней. Я иногда просматриваю их, когда хочу вспомнить какую-то подробность. Это бывает утомительно, поскольку их очень много – полмиллиона, но часто вид конкретного человека в определенный день запускает сенсорную память, и я вдруг вспоминаю запах космической станции, смех товарищей или фактуру подбитых мягким наполнителем стен моей каюты.
 
Однажды поздним вечером, когда Амико уже спит, я сажусь просмотреть фотографии: Миша и Сергей в русском служебном модуле, улыбаясь, готовятся к пятничному ужину; Саманта Кристофоретти сияет улыбкой с беговой дорожки на стене; переливается пурпурным и зеленым северное сияние, которое я снял посреди ночи. Вот эпицентр урагана, сфотографированный сверху; грязный фильтр вентилятора, предназначенный на выброс, с клубком из пыли, ворсинок и одного очень длинного светлого волоса, безусловно оставшегося от Карен Найберг, покинувшей станцию более чем за год до моего прибытия; ряд фотографий соединений «Сидры», снятых мной и Терри в ходе ремонта для информирования специалистов на Земле; парящий в «Куполе» на фоне величественных нагромождений облаков iPad с незнакомым новорожденным младенцем на экране; Тим Пик, готовящий скафандр к первому выходу в открытый космос: на рукаве скафандра – британский флаг, на лице Тима – мальчишеская улыбка; Челл, летящий как Супермен через американский «Лэб»; мы с Геннадием за разговором в «Ноуде-1», радующиеся минуте отдыха и обществу друг друга. Год складывается из миллиона образов, которые мне ни разу не удавалось увидеть все одновременно.
 
Одной фотографии нет в моем компьютере, но я буду помнить ее всегда. Это вид из иллюминатора «Союза», в котором Сергей, Миша и я отчаливаем от Международной космической станции. Внутри я знаю станцию прекрасно, а снаружи видел считаные несколько раз. Она выглядит причудливо: поблескивающая отраженным солнечным светом, длинная, как футбольное поле, с солнечными панелями, раскинутыми на площади больше 0,2 га. Это уникальная структура, собранная космическими путешественниками, летевшими над Землей в вакууме со скоростью 28 500 км/ч при экстремальных температурах плюс и минус 150 °С, результат работы 15 стран в течение 18 с лишним лет, тысяч человек, говорящих на разных языках и придерживающихся разных инженерных методов и стандартов. Некоторые модули станции ни разу не соприкоснулись на Земле, но в космосе идеально подошли друг к другу.
 
Мы оглядываемся, и я знаю, что никогда больше не увижу это место, где прошло больше 500 дней моей жизни. Пока я жив, ничего подобного в моей жизни уже не появится, и я всегда буду благодарен судьбе за то, что участвовал в истории МКС. В мире компромиссов и неопределенности эта космическая станция является триумфом инженерной мысли и сотрудничества. Доставить ее на орбиту, заставить работать и поддерживать в работоспособном состоянии – ничего сложнее человечество еще не делало, и это доказывает: если преисполниться решимости сделать трудное дело и работать сообща, мы можем все, в том числе справиться с проблемами здесь, на Земле.
 
Я также знаю: если мы захотим полететь на Марс, это будет невероятно трудно, дорого и, возможно, будет стоить человеческих жизней. Однако теперь я убежден, что, если такое решение будет принято, мы сможем его осуществить.

«Это нормально не знать ответы на все вопросы. Лучше признавать свое невежество, чем верить в ответы, которые могут быть неправильными. Притворство что мы знаем все, закрывает дверь для понимания что же там на самом деле»

Нил Деграсс Тайсон

Научный подход на Google Play

Файлы

Язык генов

Рассвет Сингулярности

Ошибки социализма

Агрессия