Моногамность и природа женщин

Моногамность и природа женщин

В ходе одного проведенного в Западной Европе исследования выяснились удивительные факты. Замужние женщины предпочитают заводить внебрачный роман с мужчинами старше себя, доминантными, обладающими симметричной физически привлекательной внешностью и женатыми. Женщины гораздо чаше изменяют мужьям, если те зависимы, молоды, физически непривлекательны и имеют несимметричные особенности строения тела. Пластическая хирургия, улучшающая внешность мужчины, удваивает его шансы на внебрачную связь. Чем привлекательнее мужчина, тем более плохим отцом он является. Примерно каждый третий ребенок, рожденный в Западной Европе — плод «незаконной» любви.
 
Если эти факты вас шокируют или покажутся невероятными, можете расслабиться. Это исследование было проведено не на людях, а на ласточках — невинных щебечущих вилохвостых птицах, радующих глаз стремительным полетом. Люди на них совершенно не похожи, правда?
 
Одержимость браком
 
Гаремы древних деспотов продемонстрировали нам, что мужчины стремятся использовать любую возможность конвертировать высокий социальный статус в репродуктивный успех. Но на протяжении основной части истории человечества столь обширных сексуальных возможностей ни у кого быть не могло. Похоже, сегодня единственный способ стать владельцем гарема — это создать религиозный культ собственной святости и хорошенько промыть мозги своим потенциальным наложницам. Современный социум больше напоминает сообщества не начала исторического времени, а доисторические — охотников и собирателей. Ни одна группа последних не поддерживает полигамию, выходящую за рамки случайных сексуальных связей. При этом институт брака для людей универсален. Хотя сегодня мы живем в группах большего размера, чем раньше, но ядром человеческой жизни внутри них была и остается семья — муж, жена и их дети. Брак — это социальный институт, решающий задачу выращивания детей: вступивший в него мужчина берет на себя, по крайней мере, часть соответствующих обязанностей (пусть даже просто кормить семью). В большинстве своем мужчины пытаются быть полигамными, но удается это немногим. Да и в полигамных сообществах пастухов-кочевников большинство браков моногамны.
 
От других млекопитающих (включая человекообразных обезьян) нас отличает не наличие случайных внебрачных связей, а существование устойчивых моногамных. Из четырех других видов человекообразных — гиббоны, орангутанги, гориллы и шимпанзе — только у первых существует нечто, похожее на брак. Они живут в лесах юго-восточной Азии и образуют устойчивые пары, каждая из которых ведет изолированную жизнь на собственной территории.
 
Если мужчины в глубине души действительно являются оппортунистическими полигамистами (то есть, не упускают возможности заполучить новую партнершу), то как возникает брак? Хотя мужчины непостоянны («Ты ведь боишься обязательств, не правда ли?» — выдает свой штамп типичная жертва соблазнителя), они ищут жен, чтобы построить с ними семью — и иногда держатся за свой брак мертвой хваткой, несмотря на собственную неверность. («Ты никогда не бросишь свою жену ради меня, правда?» — выдает свой штамп типичная любовница).
 
Стремление к большому числу партнерш и желание сохранить брак вступают в конфликт, потому что женщины не могут аккуратно разделиться на две команды — верных жен и равнодушных проституток. Женщина — не пассивный предмет борьбы между деспотами. Она — активный оппонент в противостоянии полов, преследующий собственные цели. Дамы никогда не были настолько заинтересованы в большом числе партнеров, как мужчины. Но это не значит, что они вообще не стремятся к внебрачным связям. Те, кто так считает, не могут ответить на простой вопрос: зачем жены изменяют мужьям?
 
Эффект Ирода
 
В 1980-х группа исследовательниц во главе с Сарой Хрди, ныне работающей в университете Калифорнии в Дэйвисе, заметила, что поведение сексуально неразборчивых самок шимпанзе и некоторых нечеловекообразных обезьян абсолютно не вписывается в теорию Трайверса, согласно которой, большее участие самок в выращивании детей должно напрямую вести к их разборчивости в половых связях. Собственные наблюдения Хрди за лангурами и ее студентки Мередит Смол (Meredith Small) за макаками, открыли миру новую самку — совсем не похожую на ту, которую рисовали стереотипы эволюционистов. Все увидели самку, которая сбегает от родичей для любовного свидания, активно ищущую половое разнообразие и инициирующую секс так же активно, как самец. Похоже, далеко не последней причиной общей беспорядочности половых связей у многих приматов является сексуально неразборчивое поведение самок. Хрди предположила: возможно, что-то не так с теорией, а не с самками? Через десятилетие стало понятно: новый взгляд на эволюцию поведения самок связан с концепцией, известной как «теория конкуренции спермы».
 
Хрди сама ответила на свой вопрос — об этом можно прочитать в ее собственной работе. Исследуя лангуров, живущих в Индии на горе Абу, она обнаружила ужасающий факт: убийство детенышей взрослыми самцами у них — самое обычное дело. Каждый раз, когда самец захватывает группу самок, он убивает всех детенышей. Вскоре такое же поведение было открыто у львов: когда группа братьев захватывает прайд, состоящий из самок, они сразу убивают львят. Последовавшие изыскания выяснили, что совершаемый самцами инфантицид такого типа распространен у грызунов, хищников и приматов. Замешаны в этом оказались даже наши ближайшие родственники — шимпанзе. Большинство натуралистов, выращенных на диете из сентиментальных телепрограмм о животных, сначала решили, что это какая-то патологическая аберрация, но Хрди с коллегами высказали иное предположение. На их взгляд, инфантицид является «адаптацией», своеобразной эволюционно выработанной стратегией. Убивая приемных детей, самцы останавливают производство молока у матерей и возвращают их в репродуктивное состояние. Альфа-самец лангур, как и братья-львы, находится на верхушке очень недолго, и инфантицид помогает ему за это непродолжительное время стать отцом максимального числа потомков.
 
Распространенность этого у приматов помогла ученым понять устройство систем спаривания у пяти видов человекообразных, а также объяснила, почему самки бывают верны одному самцу (или группе самцов), а последний — одной самке: они хотят защитить свои генетические вложения от убийц. В общем случае, социальное поведение самок обезьян определяется пространственным распределением пищевых ресурсов, а самцов — распределением в пространстве самок. Поэтому самки орангутангов живут поодиночке, каждая на своей территории, что позволяет им лучше использовать скудные пищевые ресурсы. Самцы тоже живут поодиночке и пытаются монополизировать территории сразу нескольких самок. Те из последних, которые живут на территории самца, ожидают, что при появлении другого самца их «муж» примчится к ним на помощь.
 
Самки гиббонов тоже живут поодиночке. Самцы способны защищать территории, порой, даже пяти самок и легко могут использовать такой же тип полигамии, как у орангутангов: один самец патрулирует территории нескольких самок и спаривается с ними. Между тем, гиббоны кажутся довольно бесполезными отцами. Они не кормят детей, не защищают их от орлов, даже почти ничему их не учат. Так почему же самец столь привязан к одной самке? Страшная опасность, подстерегающая молодого гиббона — это незнакомый самец, который может убить его. От нее его может защитить лишь отец. Робин Данбар (Robin Dunbar) из Юниверсити-Колледж (Лондон) считает, что моногамность самцов гиббонов предотвращает инфантицид.
 
Самка гориллы так же верна своему мужу, как и самка гиббона — она всюду следует за ним и всегда делает то же, что и он. И он тоже по-своему верен ей, оставаясь рядом многие годы и следя за тем, как она выращивает детей. Но между гориллами и гиббонами есть одно большое различие. У самца первой есть гарем из нескольких самок, и он одинаково верен каждой из них. Ричард Рэнгхэм (Richard Wrangham) из Гарвардского университета считает: социальная система горилл во многом построена именно на предотвращении инфантицида. Кроме того, самкам при обороне помогает сплоченность группы (у питающихся плодами гиббонов одна и та же территория просто не способна прокормить больше одной самки). Самец же охраняет свой гарем от посягательств соперников и оказывает детям неоценимую услугу, предотвращая их убийство.
 
Шимпанзе довели стратегию борьбы с инфантицидом до еще большего совершенства, но изобрели при этом совсем другую социальную систему. Поскольку эти обезьяны питаются беспорядочно распределенной в пространстве, но достаточно обильной пищей (например, плодами) и проводят больше времени на открытых пространствах, то живут большими группами (поскольку в них количество глаз больше, чем в маленькой), регулярно распадающимися на компании поменьше, но потом снова объединяющихся. Такие компании слишком велики и пластичны, чтобы их мог возглавлять всего один самец. Путь к вершине «политического дерева» для него лежит через объединение с другими самцами. Поэтому в естественных условиях шимпанзе создают группы, включающие многих самцов (а не одного, как у горилл). В результате, самка шимпанзе оказывается в компании множества опасных для потомства отчимов. В ответ на это она делает своими половыми партнерами всех самцов группы — таким образом, все последние с некоторой долей вероятности на самом деле являются отцами. В итоге, самец может быть уверен, что детеныш, которого он встречает — не его только в одном случае: если он никогда раньше не видел его мать. Джейн Гудолл обнаружила, что самцы шимпанзе нападают на несущих детенышей незнакомых мамаш и убивают малышей. Но они не нападают на бездетных самок.
 
Проблема Хрди решена. Неразборчивость самок обезьян можно объяснить необходимостью «распространить» родительство на многих самцов и, таким образом, предотвратить инфантицид. Но можно ли приложить это к человеку?
 
Коротко говоря, нет. С одной стороны, известно, что приемные дети гибнут с вероятностью в 65 раз большей, чем, живущие со своими настоящими родителями, а малыши часто очень боятся появления отчима. Но ни один из этих фактов нельзя считать достаточно существенным, ибо они относятся не к грудным младенцам, а к детям более старшего возраста, и их убийство не помогло бы вернуть мать в репродуктивное состояние.
 
Более того, тот факт, что мы — обезьяны, может даже сбить нас с толку. Наша половая жизнь очень отличается от той, которую ведут наши ближайшие родственники. Если бы мы были похожи на орангутангов, женщины жили бы поодиночке, отдельно друг от друга. И мужчины тоже жили бы поодиночке — но каждый периодически навещал бы нескольких женщин (либо ни одной) и спал с ними. А встреться двое мужчин на одной территории, между ними произошла бы жестокая схватка. Если бы мы были похожи на гиббонов, наша жизнь стала бы неузнаваемой. Каждая пара жила бы во многих милях от другой и билась до смерти с любым, кто вторгся бы на ее территорию, которую сама никогда не покидала бы. Если не брать в расчет отдельных асоциальных личностей, мы так не живем. Даже те, кто уединяется в своих загородных коттеджах, не собираются оставаться там навечно — не говоря уже о том, чтобы выгонять оттуда всех незнакомцев. Мы проводим значительную часть жизни на общей территории — на работе, в магазине или на игровой площадке. Мы общительны и социальны. Не похожи мы и на горилл. А если бы мы были как они, то образовывали бы гаремы, в каждом из которых доминировал бы один гигантский мужчина средних лет, вдвое тяжелее женщин, сексуальный доступ к которым он бы монополизоровал, запугав других мужчин. У высокоранговых людей секс случался бы только раз в году, а для других он и вовсе бы не существовал.
 
А вот если бы мы были похожи на шимпанзе, наше общество в некоторых отношениях оказалось бы таким же, как сейчас. Мы бы жили семьями, были бы очень социальны, иерархичны, группово-территориальны и агрессивны к группам, к которым не принадлежим. Иными словами, общество состояло бы из семей, которые жили бы поселениями, были бы классово-сознательны, националистичны и воинственны — в общем, такими, каковы мы и есть.

Взрослые мужчины проводили бы больше времени, пытаясь «оседлать» политическую власть, и меньше — с собственной семьей. Но в сексе у нас все оказалось бы совершенно иначе. Для начала, мужчины не принимали бы участия в выращивании детенышей — даже не платили бы алименты. Не существовало бы вообще никаких брачных связей. Большинство женщин спаривались бы с большинством мужчин, хотя самый главный из них (назовем его президентом) старался бы первым лишать девственности большинство девушек. Секс происходил бы с перебоями — был бы интенсивен во время течки (по-нашему, овуляции), но затем уходил бы из жизни женщины на годы — на срок беременности и выращивания ребенка. Период овуляции у женщины был бы очевиден для любого — розовый припухший зад являлся бы неодолимым сигналом для всех увидевших его мужчин. Последние пытались бы сексуально монополизировать таких женщин на несколько недель, но преуспевали бы в этом не так уж часто и теряли бы к ним интерес по окончании течки. Джаред Даймонд из университета Калифорнии в Лос-Анджелесе образно описал, какой разрушительной была бы такая система спаривания для нашего общества, в качестве примера взяв обыкновенный офис, сотрудница которого в один прекрасный день пришла бы на работу «неотразимо розовой».
 
Если бы мы были карликовыми шимпанзе (бонобо), то жили бы такими же группами, как и обычно, но доминантные мужчины объединялись бы в бродячие компании, которые поочередно навещали бы несколько женских общин. Поэтому последние пытались бы «вовлечь в родительство» еще более широкий круг самцов. Самки бонобо по повадкам — настоящие нимфоманки. Они сексуально привлекательны для самцов в течение длительного периода и готовы заниматься любовью по малейшему намеку и самыми разнообразными способами (включая оральный и однополый секс). Молодая самка бонобо, подходящая к дереву, на котором кормятся соплеменники, первый делом по очереди спаривается с каждым самцом — включая подростков — и только после этого принимается за еду. Спаривание это, правда, не совсем случайно, но очень свободно.
 
Если для зачатия каждого детеныша у самок горилл приходится примерно десять спариваний, то у шимпанзе — от 500 до 1000, а у бонобо еще больше — около 3000. Самец бонобо редко наказывает самку за «измену» с находящимся рядом более молодым конкурентом: спаривание происходит часто, но редко приводит к зачатию. Вся анатомия агрессии у бонобо редуцирована: самцы по размеру — не больше самок, и, пытаясь подняться в иерархии, они тратят меньше сил, чем обычные шимпанзе. Наилучшая стратегия для самца бонобо, рассчитывающего на генетическую вечность — съесть свою зелень, хорошо выспаться и приготовиться к длинному дню, полному прелюбодейства.
 
Внебрачные птицы
 
Но мы, самые обыкновенные человекообразные, в пику нашим родственникам-обезьянам выкинули неожиданный фортель. Мы ухитрились заново открыть моногамность и родительскую заботу, не утратив при этом способности жить большими группами, в которых могут сосуществовать множество самцов. Подобно самцу гиббона, мужчина женится на одной женщине и помогает ей выращивать детей, будучи уверенным в том, что именно он является отцом, хотя женщины, подобно самкам шимпанзе, постоянно контактируют с другими мужчинами. У прочих человекообразных подобного сочетания не встречается. Такое же социальное устройство можно обнаружить у птиц. Многие из них живут колониями, внутри которых спариваются моногамно. Если сравнить людей с птицами, можно увидеть и другое объяснение заинтересованности самок в половом разнообразии. Женщине для предотвращения инфантицида не нужно отдаваться сразу многим мужчинам, однако у нее может найтись уважительная причина, чтобы, помимо мужа, отдать предпочтение еще одному тщательно выбранному мужчине. И эта причина несколько неожиданна: обычно ее муж — по определению, не лучший из имеющихся под рукой самцов, иначе как бы он докатился до того, чтобы жениться на ней? Его ценность — в моногамности: он не будет разделять свои усилия по выращиванию детей между несколькими семьями. Но зачем брать от него гены? Почему бы не получить родительскую заботу от него, а гены — от другого?
 
Строго описать систему спаривания человека очень сложно. Люди в своих повадках удивительно пластичны — в зависимости от расового происхождения, религии, личного благосостояния и условий существования. Тем не менее есть вещи, универсальные для всего человечества. Во-первых, женщины чаще всего стремятся к моногамному браку — даже если общество разрешает полигамию. Если не брать в расчет редкие исключения, они хотят совершить тщательный выбор и — если супруг окажется стоящим — монополизировать его на всю жизнь, получая от него помощь в выращивании детей и, возможно, даже умерев с ним вместе. Во-вторых, женщины не ищут сексуального разнообразия как такового. Конечно, есть исключения, но дамы регулярно утверждают, что в нимфомании нет ничего привлекательного — и нет причин им не верить. Искусительница, проводящая ночь с мужчиной, имя которого она даже не знает — это плод мужских фантазий, вскормленных порнографией. Лесбиянки, освобожденные от ограничений, налагаемых на отношения мужской природой, не живут беспорядочными связями — наоборот, они удивительно моногамны. И все это понятно: сексуальный оппортунизм ничего не дает самкам животных, потому что их репродуктивная способность ограничена не тем, со сколькими самцами они спариваются, а тем, как долго нужно выкармливать потомство. В этом отношении мужчины и женщины различаются очень сильно.
 
Но в-третьих, женщины иногда изменяют — не каждая внебрачная связь происходит по инициативе мужчины. Хотя дама редко проявляет большой интерес к сексу с «мужчиной по вызову» или с незнакомцем, она (в этом мыльные оперы не врут) вполне способна ответить на провокацию или сама спровоцировать интимные отношения со знакомым человеком — даже если она «счастлива» замужем. Этому есть три объяснения. Можно свалить вину на мужчин и сказать, что они силой принуждения всегда будут завоевывать сердца, даже самые неприступные. Можно обвинить во всем современное общество и сказать, что разочарования и трудности нынешней жизни, несчастливые браки и так далее перевернули естественную картину и привили женщинам изначально чуждую им привычку. Наконец, мы можем предположить, что появилась веская биологическая причина, заставляющая женщин искать половые связи вне брака, оставаясь замужем — некий инстинкт, не позволяющий отказать себе в возможности запустить сексуальный план «Б», когда план «А» работает недостаточно хорошо.
 
Устройство нашего мира во многом сформировали внебрачные связи: и у мужчин, и у женщин, состоящих в моногамном браке, тем не менее, всегда находились причины для поиска новых половых партнеров. Это мнение основано как на исследованиях современных сообществ (и «западных», и «диких»), так и на сравнениях человекообразными обезьянами и птицами. Утверждая, что внебрачные связи сформировали нашу систему спаривания, я не пытаюсь «оправдать» их. То, что люди выработали способность препятствовать изменам и обману, вполне «естественно». Если бы мои слова можно было интерпретировать как защита адюльтера, они с еще большей очевидностью могли бы служить оправданием социальных и юридических механизмов, противостоящих ему. Я хочу сказать, что и измена, и противодействие ей одинаково «естественны».
 
В 1970-х годах Роджер Шорт (Roger Short), английский биолог, позже переехавший в Австралию, обратил внимание на замечательную особенность анатомии человекообразных обезьян. У шимпанзе гигантские семенники, весящие в четыре раза больше, чем у гориллы — хотя сами гориллы весят в четыре раза больше, чем шимпанзе. Шорт предположил, что это связано с системой спаривания: мол, чем больше семенники, тем полигамнее самки.
 
Причина этого проста. Если самка спаривается с несколькими самцами, их сперматозоиды будут участвовать в своеобразном соревновании: кто быстрее доберется до яйцеклетки. Лучший для самца способ выиграть в этой гонке — производить больше спермы. В природе встречаются и другие варианты. Самцы некоторых равнокрылых стрекоз своими пенисами удаляют из полового отверстия самки сперму предшественников. Самцы собак и кенгуровых мышей после копуляции «застревают» своими пенисами во влагалище самки и некоторое время не могут с ней расцепиться — таким образом, предотвращается копуляция самки с другими самцами. Мужчины, похоже, производят множество дефективных «сперматозоидов-камикадзе», не способных к оплодотворению, но формирующих что-то вроде пробки, которая закрывает вагинальный канал и препятствует еще одному оплодотворению. Как мы отмечали, шимпанзе живут группами, и с одной самкой могут спариваться несколько самцов. Поэтому тот, у которого семяизвежение может быть обильным и частым, обладает преимуществом — у него больше шансов стать отцом. Для всех обезьян и грызунов работает правило: чем больше уверенность самцов в сексуальной монополии над самками, тем меньше их семенники — и, наоборот, чем свободнее в сообществе выбор половых партнеров, тем семенники больше.
 
Поначалу показалось, что Шорт напал на анатомический ключ к пониманию системы спаривания вида: большие семенники означают полигамность самок. Можно ли это использовать для предсказания системы спаривания у еще не изученных видов? К примеру, очень мало известно о социальном устройстве дельфинов и китов, но их анатомия, благодаря китобойному промыслу, изучена довольно хорошо. У них у всех гигантские семенники — даже с учетом их огромных тел. Семенники усатых китов весят более тонны — 2 % от массы их тела. Соответственно, учитывая результаты наблюдений за обезьянами, можно предположить, что самки китов и дельфинов, в основном, не моногамны и спариваются с несколькими самцами. Насколько нам известно, так оно и есть. Скажем, у афалин переменчивые по составу объединения самцов принудительно собирают самок в группы, а иногда одну самку одновременно оплодотворяют два самца — тогда их сперматозоиды конкурируют очень жестко. У видов, в которых самки собраны в гаремы, самцы имеют семенники меньшего размера: у их сперматозоидов нет соперников.
 
Теперь приложим это правило к людям. По сравнению с другими человекообразными, семенники мужчины — среднего размера, но гораздо большего, чем у гориллы. Как и у шимпанзе, у человека они находятся в мошонке, расположенной снаружи — то есть, произведенная сперма содержится при пониженной температуре, что удлиняет срок ее годности. Это свидетельствует о существовании конкуренции сперматозоидов.
 
Но по размерам семенников люди даже не приближаются к шимпанзе. Кроме того, имеются предварительные данные о том, что наши семенники работают не на полную мощность (у наших предков они, возможно, были больше): продукция спермы на грамм ткани у людей необычно низка. Они устроены так же, как у вида, самки которого не стремятся к большому количеству беспорядочных половых связей — что мы и ожидали обнаружить.
 
В условиях конкуренции спермы семенники растут не только у обезьян и дельфинов. У птиц происходит то же самое. И благодаря последним, мы можем окончательно понять нашу систему спаривания. Зоологам давно известно: большинство млекопитающих полигамны, а большинство птиц — моногамны. Считается, что откладывание яиц дает самцу птицы гораздо больше возможностей с самого начала помогать в выращивании потомства — в отличие от самца млекопитающего. Первый может построить гнездо, высиживать яйца, приносить еду птенцам. Единственное, чего он не может — это отложить яйцо. Таким образом, молодые самцы птиц могут предложить самкам больше, чем просто оплодотворение. Это предложение будет принято, если молодь нужно выкармливать (например, у воробьев) и отвергнуто — если не надо (у фазанов).
 
А вот у млекопитающих самец, даже если захочет, может сделать не так уж и много. Он в состоянии кормить свою самку, пока та беременна (таким образом приняв участие в выращивании плода), носить родившегося детеныша или приносить ему еду, когда тот перестанет кормиться молоком. Но он не может вынашивать плод в животе или кормить детеныша молоком. Имея мало возможностей помогать самке, самец обычно с большей охотой тратит силы на попытки спариться с другими самками. Самец останется со своей семьей только если у него мало возможностей для спаривания на стороне и если его присутствие делает существование детеныша более безопасным (как у гиббонов).
 
Такие рассуждения в стиле теории игр в середине 1970-х годов являлись общим местом. Но в 1980-х впервые появилась возможность сделать анализ родства у птиц — по образцам крови. И зоологов ожидал удивительный сюрприз. Они обнаружили, что в среднестатистическом гнезде многие птенцы не являются потомками их «официального» отца. Самцы наставляют друг другу рога в стратегических масштабах. У американского зяблика, изящной маленькой голубой птички, ранее казавшейся абсолютно моногамной, около 40 % детенышей — чужие.
 
Оказалось, что зоологи совершенно недооценивали стремление птиц к внебрачным связям — они знали, что таковые случаются, но не представляли их масштабов. То есть большинство птиц действительно моногамны, но их никак нельзя назвать верными.
 
Легендарный датский зоолог Андрес Меллер вместе с Тимом Беркхедом (Tim Birkhead) из Шеффилдского университета написал книгу, обобщившую все, что нам известно о внебрачных связях птиц, и нарисовавшую картину, напрямую касающуюся людей. Первым делом, авторы доказывают, что размер семенников у птиц варьирует в соответствии с их системой спаривания. Самые большие — у полиандрических птиц, у которых несколько самцов оплодотворяют одну самку. Причем тот, который вырабатывает спермы больше других, оплодотворит большую часть яйцеклеток.
 
Это никого не удивило. А вот семенники токующих птиц (например, полынной куропатки, каждый самец которой, если понадобится, должен оплодотворить до 50 самок за несколько недель) удивительно невелики. Но следует помнить, что их самки спариваются всего один или два раза — и обычно только с одним самцом: в этом, как мы помним, весь смысл их привередливости на токах. Поэтому главному самцу не нужно тратить на каждую самку много спермы — ведь у его сперматозоидов не будет конкурентов. Размер семенников определяется не тем, как часто самец копулирует, а тем, сколько у него конкурентов.
 
Моногамные виды находятся где-то посередине. У некоторых из них семенники относительно невелики и предполагают не очень интенсивную конкуренцию сперматозоидов. У других они огромны — как у полиандрических птиц. Беркхед и Меллер обратили внимание: виды с большими семенниками живут колониями — это морские птицы, ласточки, щурки, цапли, воробьи. Жизнь там дает самкам большой простор для внебрачных связей — и они этим пользуются.
 
По мнению Билла Гамильтона, именно поэтому у такого большого количества «моногамных» птиц самец раскрашен ярче самки. Традиционное объяснение, предложенное Дарвином (самые красивые самцы и наилучшие певуны получают самок, которые вылупятся раньше других, и потому будут успешнее в выращивании потомства), конечно, справедливо. Но оно не отвечает на вопрос, почему у многих видов самец продолжает петь и после того, как находит себе жену. Гамильтон предполагает, что ярко раскрашенный «моногамный» самец пытается привлечь не жен, как это делает павлин, а любовниц. Он демонстрирует свою доступность для внебрачной связи: «Как вы думаете, ради чего Бью Браммелл так одевался? Чтобы найти себе жену или чтобы завести роман»?
 
Эмма Бовари и ласточки
 
Что дает птице внебрачная связь? С самцами все довольно очевидно: у удачливых любовников больше потомков. Но почему изменяют самки? Беркхед и Меллер отбросили целый ряд предложений: что это побочный результат генетики, возникший из-за изменнических устремлений самцов, что самка таким образом может быть уверена в фертильности хотя бы части получаемой спермы, что ухаживающие самцы ее подкупают (как это бывает в некоторых человеческих и обезьяньих сообществах). Все это не соответствовало фактам. Не удалось связать неверность самок и с погоней за генетическим разнообразием.
 
В итоге, ученые решили, что самки птиц изменяют для получения хороших генов. Им нужен муж, который будет помогать выращивать потомство. Однако во время поиска оного все лучшие могут быть уже расхватаны. В этом случае лучший для нее выход — выбрать средненького самца или самца с хорошим гнездом, но вступить в половую связь с генетически превосходным соседом. Эта теория подтверждается фактами. Самки всегда выбирают более доминантных, более старших, более «привлекательных» (украшенных более длинными хвостовыми перьями) любовников, чем их мужья. При этом вступают в связь не с холостяками (от которых, предположительно, уже отказались другие самки), а с чужими мужьями. А иногда они даже подстрекают потенциальных любовников к состязаниям — и выбирают победителей. В исследовании Меллера самцы ласточек с искусственно удлиненными хвостами получали жен на 10 дней раньше, в восемь раз чаще имели по два выводка птенцов одновременно и в два раза чаще соблазняли соседскую жену, чем обычные самцы. (Интересно, что когда самка мыши решает «пойти налево», она обычно выбирает того самца, гены устойчивости к заболеваниями которого отличаются от ее собственных)
 
Коротко говоря, колониальные птицы так часто изменяют супругам потому, что это позволяет самцам иметь потомков больше, а самкам — лучше.
 
Один из самых интересных за последние годы выводов в орнитологии заключается в том, что «красивые» самцы являются невнимательными отцами. Первой это обнаружила Нэнси Берли, менявшая привлекательность зебровых амадин с помощью разноцветных полосок на ногах. Андрес Меллер выяснил, что тот же принцип работает и у ласточек. Когда самка «выходит» за красивого самца, он участвует в выращивании потомства в меньшей степени, а она — в большей. Он будто считает, что оказал ей услугу, предоставив превосходные гены, и потому ожидает от нее платы в виде более усердной работы по гнезду. Это, конечно, усиливает ее стремление найти средненького, но трудолюбивого мужа и наставить ему рога, закрутив роман с соседом-казановой.
 
В любом случае, эта стратегия — жениться на хорошем парне и заниматься любовью с боссом, или жениться на богатом, но некрасивом мужчине и завести красивого любовника — ни для кого не новость. Это называется «посидеть на двух стульях». Флоберовская Эмма Бовари хотела удержать при себе и красивого любовника, и респектабельного мужа. Но в итоге приняла мышьяк.
 
Работа на птицах проводилась людьми, мало разбиравшимися в антропологии и не проводившими каких-либо параллелей с человеком. В конце 1980-х пара английских зоологов, не знакомых со всеми этими «птичьими» работами, провела исследования на людях. Робин Бейкер (Robin Baker) и Марк Беллис (Mark Beilis) из Манчестерского университета заинтересовались, происходит ли конкуренция спермы во влагалище у женщины — и если да, то может ли последняя как-то ею управлять? В результате, они выдвинули удивительное и довольно эксцентричное объяснение женского оргазма.
 
Бейкер и Беллис начали с измерения количества производимой в момент семяизвержения спермы. Проследив за тем, что с ней происходит дальше, они обнаружили: ее объем, сохраняющийся во влагалище, варьирует в зависимости от того, как женщина испытывает оргазм. Если она его не испытывает или если он случился более, чем за минуту до семяизвержения, спермы остается очень мало. Если же он произошел менее, чем за минуту до семяизвержения или в период до 45 минут после него, то большая часть спермы остается внутри. Также имеет значение, сколько времени прошло с момента, когда женщина в последний раз занималась любовью: чем дольше этот период, тем больше спермы остается внутри — если только в течение него она не испытывала т. н. «некопулятивный оргазм» (случающийся, например, в результате мастурбации). Еще больше увеличить шанс на оплодотворение может «сдерживаемый» (то есть поздний) оргазм во время секса.
 
Ничего удивительного я пока не сказал. То есть, эти факты до исследований Бейкера и Беллиса (которые они провели с помощью образцов спермы, взятых у отобранных пар, и четырех тысяч ответов по опроснику, опубликованному в популярном журнале) были неизвестны, но, на первый взгляд, в них нет какого-то откровения. Но ученые сделали еще одну довольно смелую вещь. Они опросили своих «подопытных» об их внебрачных связях. Выяснилось, что у верных жен около 55 % оргазмов были того самого «сдерживаемого» (то есть, самого «фертильного») типа. Ау неверных «фертильными» становились только 40 % оргазмов, зато с любовником — 70 %. Более того: преднамеренно или нет, но «изменщицы» занимались сексом с любовниками в ту фазу месячного цикла, когда они были наиболее способны к зачатию. Эти два эффекта в комбинации означают: неверная жена может заниматься сексом со своим мужем в два раза чаще, чем с любовником, но все же с немного большей вероятностью зачнет ребенка от любовника, а не от мужа.
 
Бейкер и Беллис считают это результаты свидетельством того, что эволюционная «гонка вооружений» между мужчинами и женщинами происходит по правилам Черной Королевы, и что последние в ней находятся на один эволюционный шаг впереди. Первый, между тем, всеми силами пытается увеличить свои шансы стать отцом: многие из его сперматозоидов даже не пытаются оплодотворить яйцеклетку, вместо этого атакуя чужие сперматозоиды и блокируя их путь. Половое поведение самца устроено так, чтобы всеми доступными способами максимизировать свои шансы на зачатие.
 
Но женщины выработали хитрый набор приемов, предотвращающих оплодотворение — если они в нем не заинтересованы. В частности, «правильным образом» испытывая оргазм, можно решить, от кого из двух любовников зачать. Конечно, женщины не знали об этом до описанного исследования, да и вряд ли будут использовать сей прием специально. Но если выводы ученых верны, то дамы, в любом случае, делают это неосознанно. Причины этого авторы объясняют в типично эволюционном стиле. Почему женщины вообще занимаются сексом? Потому что они осознанно к этому стремятся. Но почему они осознанно к этому стремятся? Потому что секс ведет к воспроизводству и, будучи потомками тех, кто удачно воспроизводился в прошлых поколениях, они наследуют все приемы, способствующие удачной репродукции. Иными словами, женская неверность и оргазм — именно те приемы, которые должны были бы возникнуть при неосознанном стремлении забеременеть от любовника, не покидая мужа.
 
Сами Бейкер и Беллис не считают свое исследование доказательством того, что оргазм и неверность нужны именно для этого. Но зато они попробовали выяснить, как часто дети рождаются не от своих официальных отцов. Исследовав с помощью генетических тестов один квартал в Ливерпуле, они обнаружили, что генетических своих детей воспитывают менее четырех из каждых пяти отцов. Остальные, очевидно, зачаты от кого-то еще. Для чистоты эксперимента ученые провели такие же исследования в южной Англии — и получили тот же результат. Учитывая их предыдущую работу, мы понимаем: даже небольшая интенсивность внебрачных связей может привести к значительному уровню рождения детей от других мужчин — за счет умения женщины управлять моментом оплодотворения с помощью оргазма. Как и птицы, дамы могут — совершенно неосознанно — успевать поймать сразу двух зайцев: крутить романы с генетически более ценными мужчинами, но не покидать при этом своих мужей.
 
А что же самцы? Бейкер и Беллис провели эксперимент на крысах и обнаружили, что их самцы извергают вдвое больше спермы, когда знают, что самка, с которой они спариваются, недавно находилась около другого самца. Отважные ученые тут же решили проверить, не происходит ли то же самое и у людей? Да, происходит. Мужчины, с которыми жены находились весь день, извергают гораздо меньше семени, чем те, чьи супруги целый день отсутствовали. Кажется, что мужья неосознанно компенсируют любые возможности, имевшиеся у жены для неверности. Но в этой войне полов побеждают женщины: даже если мужчина — опять же, неосознанно — начинает ассоциировать отсутствие у жены оргазмов с нежеланием зачинать от него ребенка, она всегда может их сымитировать.
 
Паранойя неверности
 
Обманутый муж, однако, не стоит в сторонке, покорно принимая свою эволюционную судьбу, состоящую в вымирании его генов. Беркхед и Меллер считают: многое в поведении самцов птиц может быть объяснено тем, что они живут в постоянном страхе самочьей измены. Первое, что они могут сделать — следить за женой от момента оплодотворения до откладывания яиц (то есть, около дня). Многие так и делают. Они следуют за самкой всюду, сопровождают ее в каждой ходке за гнездоматериалом, но при этом никогда ей не помогают — только следят. Когда же самка откладывает яйца, самец расслабляется и отправляется на поиски новых возможностей для любовных интриг.
 
Если самец ласточки не может обнаружить свою жену, он, зачастую, издает громкий тревожный сигнал, заставляющий взлетать в небо всех птиц — и любой возможный половой контакт между его женой и ее любовником оказывается прерван. Если пара только что воссоединилась после разлуки или если на ее территорию вторгся, а затем был выдворен незнакомый самец, нередко муж тут же спаривается с женой — словно хочет быть уверен, что его сперматозоиды дадут бой чужим.
 
Эти два способа неплохо работают. У видов, в которых самцы следят за партнершей, уровень внебрачных связей держится на низком уровне. Но некоторые виды не могут так. К примеру, у цапель и у дневных хищных птиц пара проводит много времени раздельно: один охраняет гнездо, другой добывает пищу. У них спаривание происходит очень часто — у ястребов-тетеревятников половой процесс происходит несколько сотен раз на каждую кладку яиц. Это не предотвращает внебрачных связей, но, по крайней мере, сильно растворяет их эффект.
 
Подобно цаплям и ласточкам, люди живут моногамными парами в больших колониях. Отцы помогают выращивать детей — хотя бы даже принося еду и деньги. И, что особенно важно, из-за характерного для ранних сообществ полового разделения труда — мужчины охотятся, женщины занимаются собирательством, — представители обоих полов проводят много времени раздельно. Поэтому у последних существует масса возможностей для измены, а у первых — серьезный стимул следить за своими женами или, если это невозможно, заниматься с ними сексом как можно чаще.
 
Проверить, являются ли внебрачные связи извечной проблемой всего человечества или аберрацией, характерной только Для английских городов, удивительно непросто. Во-первых, ответ настолько очевиден, что никто никогда этим не занимался. Во-вторых, все настолько не хотят делиться подробностями своей внебрачной интимной жизни, что ее практически невозможно изучать. Проще наблюдать за птицами.
 
Тем не менее, такие попытки предпринимались. Около 570 представителей парагвайского народа аче (или гуаяков, распределяющихся условно по 12 поселениям) вплоть до 1971 года были охотниками и собирателями, но потом постепенно вошли в контакт с внешним миром и поддались уговорам миссионеров о перемещении в резервацию. Теперь основным способом добычи пищи для них является не охота, а земледелие. Но в те моменты, когда значительную часть пропитания все-таки приносят охотники, Ким Хилл обнаруживает удивительную картину. Лишнее мясо мужчины аче отдают женщинам, с которыми хотят заняться любовью. Они отдают его не как помощь в прокорме своих детей, а как прямую плату за секс. Выяснить это было непросто. В какой-то момент Хилла стали вынуждать исключить из плана исследований вопросы о внебрачных связях, поскольку люди (под влиянием миссионеров) становились все более стеснительными в этих вопросах. Особенно неохотно говорили об этом вожди. И это неудивительно: ведь именно они были главными героями большинства внебрачных романов. Тем не менее, сплетня за сплетней, Хиллу удалось собрать полную картину. Как и следовало ожидать, сильнее всего в них оказались вовлечены высокоранговые мужчины. Однако, в отличие от птиц, любовников искали себе жены не только низкоранговых. Да, мужчины аче, тайно встречающиеся с чужими женами, часто дарят им подарки или мясо. Но Хилл считает, что последние изменяют даже не поэтому, а чтобы быть наготове, если их бросит муж: они строят альтернативные отношения. Жены изменяют чаще, если брак неудачен. Это, конечно, палка о двух концах: брак может развалиться только если история раскроется.
 
Какими бы ни были мотивы женщин, Хилл с коллегами считают, что влияние внебрачных связей на эволюцию системы спаривания человека сильно недооценивается. В общинах охотников и собирателей мужчинам гораздо легче удовлетворить стремление к сексуальному разнообразию, эпизодически вступая в «незаконную» связь, чем заводя нескольких жен. Полигамия распространена всего в двух известных нам подобных сообществах. В остальных трудно найти мужчину с более чем одной женой и очень трудно — с более чем двумя. Два исключения подтверждают правило. Одно — индейцы тихоокеанского северо-западного побережья Америки, которые экономически опираются на обильные и надежные источники пищи (ловля лосося) и своей способностью накапливать излишки продукции больше похожи на земледельцев, чем на охотников и собирателей. Второе — несколько племен австралийских аборигенов, практикующих геронтократическую полигамию: мужчины не женятся, пока им не исполнится 40, а к 65 у них бывает уже до 30 жен. Но все не так просто (вернее, не так сложно). У каждого старика есть более молодой «ассистент», чьи помощь, защиту и экономическую поддержку старый владелец гарема покупает, помимо прочего, тем, что закрывает глаза на его любовные отношения со своими супругами.
 
Если полигамия в сообществах охотников и собирателей встречается редко, то внебрачные связи там — обычное дело. По аналогии с моногамными колониальными птицами, здесь тоже должны практиковать слежку за супругами и многократную копуляцию. Ричард Рэнгхэм заметил, что мужчины следят за женами через поручителей. Проохотившись весь день где-нибудь в лесу, по возвращении муж может спросить мать или соседку о том, что его жена поделывала днем. Жизнь африканских пигмеев, которых изучал Рэнгхэм, наполнена сплетнями. Поэтому лучший для мужа способ удержать жену от измены — дать ей понять, что он держит руку на пульсе слухов. Рэнгхэм развивает эту мысль: чтобы были сплетни, нужна речь. Он предполагает, что половое разделение труда, институт брака как способ выращивания детей и изобретение языка — это три фундаментальных человеческих кита, отличающих нас от прочих человекообразных — и все они зависят друг от друга.
 
Почему метод естественного цикла не работает
 
А что происходило до того, как язык позволил вести удаленную слежку за супругой? Интересный ответ дает анатомия. Возможно, самое яркое физиологическое различие между женщиной и самкой шимпанзе в том, что никто, включая саму даму, не может точно определить, в какой момент менструального цикла она способна к зачатию. Что бы ни утверждали доктора, народные средства и Римская католическая церковь, человеческая овуляция невидима и непредсказуема. Между тем, шимпанзе становятся розовыми, коровы — сногсшибательно (для быков) пахнут, тигрицы ищут тигров, мыши пристают к самцам и т. д. У всех млекопитающих день овуляции оглашается фанфарами. У всех, кроме людей. Все, что у нас есть — это микроскопическое изменение температуры тела, которое никто вообще не замечал до появления термометров. Гены женщин в своем стремлении скрыть момент овуляции, похоже, дошли до крайности.
 
Скрытая овуляция стала причиной постоянного сексуального интереса. Хотя женщины в день овуляции чаще, чем в другое время, провоцируют мужчин на секс, мастурбируют, встречаются с любовниками или стремятся быть рядом с мужем, заинтересованность в сексе представителей обоих полов явно не зависит от фазы менструального цикла. И мужчины, и женщины занимаются сексом, когда захотят. По сравнению со многими животными, мы удивительно зациклены на нем. Десмонд Моррис (Desmond Morris) назвал человека «самым сексуально озабоченным приматом» (это было до того, как мы узнали о социальных повадках бонобо). Другие часто копулирующие животные — львы, бонобо, желудевые дятлы, ястребы-тетеревятники, белые ибисы — делают это для победы в конкуренции спермы. У первых трех из этих видов самцы образуют группы, представители которых имеют одинаковый доступ к самкам. Поэтому каждый из них старается копулировать как можно чаще — иначе рискует тем, что первой яйцеклетки достигнет сперма другого самца.
 
Ястребы-тетеревятники и белые ибисы часто копулируют для растворения любой спермы, которая могла быть получена самкой в отсутствие самца. Поскольку ясно, что человек не склонен к неразборчивым половым связям (ибо даже самая тщательно организованная коммуна свободной любви вскоре распадается под давлением ревности и собственнических чувств), наиболее интересен для нас случай ибиса. Самцы этой моногамной птицы склонны к частой копуляции из страха измены. Но они должны выполнять свой план «шесть раз ежедневно» лишь несколько дней в году — перед откладкой яиц. Мужчинам же приходится держать планку «два раза в неделю» всю жизнь.
 
Впрочем, женщины выработали скрытую овуляцию и стали объектом постоянного сексуального интереса не для того, чтобы порадовать мужчин. На конец 1970-х приходится целый шквал разношерстных умозрительных гипотез о том, почему так произошло. Многие из них включают механизмы, которые могут работать только у людей. Например, Нэнси Барли предполагает, что древние женщины, первоначально знавшие, на какой день приходится их овуляция, стали воздерживаться от половых контактов в момент, когда могли забеременеть, по причине болезненности и опасности деторождения. В итоге, они не оставили по себе потомства, так что предками современного человечества стали те редкие женщины, которые не знали день своей овуляции. Однако подобная неизвестность характерна не только для людей: она существует и у некоторых нечеловекообразных обезьян, и, по крайней мере, у одной человекообразной (орангутанг). Кроме того, скрытая овуляция характерна абсолютно для всех видов птиц. И лишь наш удивительно узколобый антропоцентризм позволил нам считать это чем-то уникальным.
 
Тем не менее, стоит хотя бы бегло окинуть взглядом объяснения того, что Роберт Смит (Robert Smith) как-то назвал «загадкой человеческой репродукции» — ведь они представляют теорию конкуренции спермы в весьма интересном свете. Гипотезы выдвигались двух типов. Первые предполагали, что овуляция скрывается для того, чтобы заставить отца находиться рядом с потомством, а вторые — ровно обратное. Первые считали: поскольку муж не знает, в какой момент его жена способна к зачатию, он должен быть рядом и часто заниматься с ней любовью — чтобы быть уверенным в своем отцовстве. Для женщины же это — гарантия его пребывания рядом, когда дети будут расти.
 
Авторы гипотез второго типа утверждали: если самки хотят иметь возможность самостоятельно выбирать партнера, не имеет смысла громко сообщать об овуляции. Демонстрация ее привлечет нескольких самцов, которые либо подерутся за право оплодотворить самку, либо спарятся с ней все вместе. Если самка намерена заняться любовью с несколькими партнерами, чтобы любой из них мог считать себя потенциальным отцом (как это происходит у шимпанзе), или если она хочет послужить предметом борьбы, победитель в которой ее и получит (как это происходит у бизонов и морских слонов), то момент овуляции имеет смысл широко рекламировать. Но его стоит скрыть, если она, по какой бы то ни было причине, хочет выбрать себе лишь одного конкретного партнера.
 
Эта идея существует в нескольких вариантах. Сара Хрди предположила, что скрытая овуляция помогает предотвращать инфантицид: ни муж, ни любовник не знают, чей на самом деле ребенок. Если Дональд Саймонс считает, что женщины используют постоянную сексуальную доступность для соблазнения в обмен на подарки, то Л. Бенсхуф (L. Benshoof) и Рэнди Торнхилл (Randy Thornhill) полагают: скрытая овуляция позволяет женщине спариваться с лучшим мужчиной тайно, не бросая своего мужа и не вызывая у него подозрений. Если женщина (пусть даже неосознанно) чувствует момент овуляции лучше, чем ее муж (а так оно, похоже, и есть), то она лучше «знает», когда ей нужно заниматься сексом с любовником — при этом муж не в курсе, когда она наиболее способна к зачатию. В общем, скрытая овуляция — оружие в игре измены.
 
Все это неожиданно открывает возможности для гонки вооружений между женами и любовницами. Гены скрытой овуляции упрощают и неверность, и верность. Это довольно смелая мысль, и сегодня у нас нет возможности проверить, соответствует ли она действительности. Но она подчеркивает: между женщинами не может быть генетической солидарности. Они обычно конкурируют друг с другом.
 
Битвы воробьев
 
Именно эта конкуренция между самками и дает ключ к окончательному пониманию того, почему наиболее простым способом иметь много партнерш для мужчин стала измена, а не полигамия. Красноплечие черные трупиалы, гнездящиеся на болотах Канады, полигамны: каждый самец с хорошим участком привлекает нескольких самок, поселяющихся на его территории. Но самцы с наибольшими гаремами являются также и самыми успешными любовниками: они становятся отцами большинства птенцов на территориях своих соседей. Возникает вопрос: почему самке бывает выгоднее стать любовницей, а не еще одной женой?
 
В финских лесах обитает такая маленькая сова — мохноногий сыч. В удачные на мышей годы некоторые самцы спариваются сразу с двумя самками, причем, с каждой — на ее собственной территории. Некоторым другим самцам при этом вообще не удается найти себе партнершу. Как выяснилось, у самок, живущих с полигамными самцами, птенцов намного меньше, чем у живущих с моногамными. Так почему же первые соглашаются на свою участь? Почему бы им просто не улететь к соседу-холостяку? Один финский биолог считает, что полигамные самцы ухитряются обманывать своих жен.

Самки оценивают своих поклонников по тому, сколько мышей те могут поймать и принести в подарок во время ухаживания. В удачный год самец ловит так много мышей, что может привлечь сразу двух самок (друг о друге они не подозревают) — и каждая получает мышей больше, чем в обычный год самец может поймать для одной.
 
Северные леса наполнены обманщиками и соблазнителями. Оказывается, такую же привычку имеет невинная с виду маленькая птичка, ставшая причиной затянувшейся дискуссии в научной литературе 1980-х. Некоторые самцы мухоловок-пеструшек, подобно мохноногому сычу, умудряются удерживать сразу две территории, на каждой из которых живет по самке. В этой связи две команды исследователей пришли к разным мнениям. Финны и шведы считают, что самцы обманывают любовниц, создавая у тех впечатление, будто они неженаты. А норвежцы утверждают, что, поскольку жена иногда навещает гнездо любовницы и пытается ее выгнать, то последняя, возможно, не питает излишних иллюзий. Скорее она принимает тот факт, что самец может в любой момент оставить ее и уйти к жене — но надеется, что если дела в семейном гнезде пойдут плохо (а они часто так идут), то он вернется к ней и поможет выращивать потомство. Самец справляется с этой ситуацией, только если обе территории настолько далеки друг от друга, что жена не может портить жизнь любовнице достаточно часто. В общем, норвежцы считают, что самцы вводят в заблуждение жен.
 
Таким образом, непонятно, кто является жертвой предательства — жена или любовница. Зато ясно, что самец мухоловки-пеструшки, имея двух самок, добивается некоторого успеха: за один сезон он становится отцом сразу двух выводков. А за его полигамные запросы приходится расплачиваться самкам: и жена, и любовница жили бы лучше, если бы каждая из них монополизировала мужа, а не разделяла его с другой.
 
Для выяснения того, что выгоднее для самки — обманывать верного мужа или бросить его и стать второй женой двоеженца — Хосе Вейга (Jose Veiga) исследовал воробьиную колонию в Мадриде. Полигамными оказались лишь 10 % самцов. Выборочно удаляя определенных самцов и самок, Вейга проверял разные гипотезы о том, почему большинство самцов не пытались быть полигамными. 
 
Первым делом, он смог отбросить предположение, будто они необходимы для выращивания потомства. Самки в браке с двоеженцем воспитывали так же много птенцов, как и жившие с моногамным самцом — хотя им и было сложнее. Затем, удаляя некоторых самцов и наблюдая за тем, кого «вдовы» выбирали для повторного брака, он отказался от мысли, будто самки предпочитают спариваться с неженатыми — все происходило с точностью до наоборот. Позже он отверг идею о том, что самцам не хватает свободных самок: оказалось, что 28 % уже спаривавшихся раньше самцов выбирали самок, которые в предыдущем году еще не занимались любовью (то есть, отказывались от своих прежних партнерш). Еще одну гипотезу он проверил, поставив коробки с гнездами ближе друг к другу: так самцам, при необходимости, было бы легче охранять сразу нескольких самок. Оказалось, что от этого интенсивность полигамии совершенно не изменилась. Для объяснения слабого распространения полигамии у воробьев осталась всего одна гипотеза: первые жены — против. Так же как самцы охраняют своих самок, те изводят и выдворяют вторых жен своих мужей. Помещенные в клетку самки тут же попадают под атаку соперниц. Эта агрессия, предположительно, связана с нежеланием выращивать птенцов в одиночку: они бы, конечно, справились и сами, но гораздо легче полагаться на направленную лишь на тебя помощь мужа.
 
С моей точки зрения, человек подобен ибису, ласточке или воробью. Эти птицы живут большими колониями. Мужчины соревнуются друг с другом за место в неофициальной иерархии. Большинство из них моногамны. Полигамия предотвращается женами, которые не хотят делиться своими мужьями, а вернее — их вкладом в выращивание потомства. Женщины могли бы выращивать ребенка в одиночку, но добыча мужа — это достаточно серьезная помощь. Однако запрет на полигамные связи не предотвращает спаривания мужей с другими женщинами. Измены — обычное дело. Чаще всего изменяют высокоранговые мужчины — причем, с женщинами любого общественного ранга. Чтобы предотвратить адюльтер, мужья охраняют своих жен, агрессивны по отношению к их любовникам и занимаются с женами сексом все время, а не только в момент их готовности к зачатию.
 
Так выглядит жизнь воробья в человеческих терминах. Жизнь же человека, нарисованная по-воробьиному, выглядит так. Человек живет и размножается в колониях, называющихся племенами или городами. Конкурируя между собой, самцы накапливают ресурсы и получают некий статус — это называется бизнесом и политикой. Самцы активно ухаживают за самками. Последние отказываются разделять помощь своих самцов с другими самками. Но многие самцы, особенно вышестоящие, меняют своих самок на более молодых или тайно занимаются любовью с самками других самцов.
 
Впрочем, между воробьями и людьми существуют важные различия — включая и то, что у людей распределение власти и ресурсов внутри колонии гораздо менее равномерно, чем у воробьев. Однако и тех и других все же объединяет одна важная особенность, свойственная всем колониальным птицам — наличие моногамии или хотя бы устойчивых парных связей, сопровождающихся страстными внебрачными — но не полигамией. Древний человек, далекий от хладнокровия в вопросах секса, буквально сходил с ума от страха, что жена ему изменит — но сам постоянно пытался переспать с супругой соседа. Неудивительно, что во всех культурах люди занимаются сексом наедине, и присутствие третьих лиц не предполагается (правда, у бонобо это не так). Высокий уровень «незаконнорожденности» у птиц стал для зоологов столь неожиданным, помимо прочего, еще и потому, что мало кто наблюдал их внебрачную связь: они изменяют тайно.
 
Чудовище с зелеными глазами
 
Страх измены сидит в нас очень глубоко. Вуали, дуэньи, паранджи, женское обрезание (удаление чувствительных частей женских половых органов) и пояса верности свидетельствуют о том, насколько параноидально мужчины боятся быть обманутыми и как они до сумасшествия подозрительны к женам и находящимся рядом с теми потенциальным любовникам (иначе зачем нужно женское обрезание?). Марго Уилсон (Margo Wilson) и Мартин Дэйли (Martin Daly) из университета Макмастера в Канаде исследовали феномен человеческой ревности и пришли к выводу: факты хорошо соответствуют ее эволюционной интерпретации. Ревность — это «человеческая универсалия», присущая любой культуре. Несмотря на все попытки антропологов найти общество, в котором бы не было ревности — и, таким образом, доказать, что половая ревность привнесена пагубным социальным давлением или что это вообще психическая патология, — это чувство является неотъемлемой частью человеческого существа.
 
Они порхают по цветам вдвоем,
Блаженствуя в веселии своем […]
А ревности злой дух, мрачней Горгоны,
Зрит радость их — она ему чужда.
Невинную Любовь его вражда
Преследует и ставит ей препоны.
 
Уилсон и Дэйли говорят, что внимательный взгляд вскрывает наши повадки, которые различаются в деталях, но «в целом, однообразны и похожи в разных сообществах». Речь — о «признаваемом обществом браке, концепции измены как нарушения права собственности, превознесении женской непорочности, идентичности „защиты“ женщины и охраны ее от половых контактов, а также способности неверности провоцировать насилие». Коротко говоря, во все времена во всех уголках мира мужчины ведут себя так, будто влагалища их жен являются их собственностью.
 
Уилсон и Дэйли рассуждают о том, почему любовь воспевают, а ревность презирают, хотя это просто две стороны одной медали (о чем может свидетельствовать любой влюбленный), ибо и то и другое — части одной претензии на сексуальную собственность. Современная пара знает, что отсутствие ревности хотя и не охлаждает отношений, но само по себя является фактором риска: если партнер не ревнует, когда второй обращает внимание на других мужчин или женщин, это значит, что он или она больше не беспокоится о сохранении отношений. Психологи обнаружили, что пары, не проявляющие ревности, реже остаются вместе.
 
Отелло узнал, что даже подозрение в неверности способно привести мужчину в ярость, толкающую его на убийство своей супруги. Но он — вымышленный персонаж. А ведь многим настоящим Дездемонам пришлось заплатить жизнью за ревность мужа. По словам Уилсона и Дэйли, «самый распространенный мотив убийства жены — ее неверность, высказанное желание бросить мужа или подозрение в любой из этих вещей». Мужчина, убивший жену в порыве ревности, в суде редко может сослаться на собственную невменяемость — благодаря традиции англо-американского общего права, согласно которой, этот поступок считается «благоразумным для мужчины».
 
Такая интерпретация ревности выглядит удивительно банально: мы просто придаем эволюционный привкус тому, о чем все и так знают. А вот социологи и психологи убеждены, что подобные рассуждения — ересь. Многие из них называют ревность патологией, не одобряют ее и, в целом, считают чем-то постыдным — чем-то, навязанным нам извечным злодеем-социумом для развращения человеческой природы. По словам психологов, ревность говорит о низкой самооценке и об эмоциональной зависимости. Оно, конечно, так и есть — и именно это предсказывает эволюционная теория. Мужчина, которого не уважает жена — кандидат на пару рогов: у женщины есть причина искать лучшего отца для своих детей. Такой взгляд на вещи позволяет объяснить даже тот сумасшедший факт, что мужья жертв изнасилования переживают случившееся сильнее своих жен — и, что уж совсем абсурдно, даже обижаются на них, если те при изнасиловании не получают физическую травму. Последние — свидетельства сопротивления. Мужья могут быть эволюционно запрограммированы подозревать жен в том, что те вовсе не были изнасилованы или что они сами «спровоцировали изнасилование».
 
Измена асимметрична. Женщина не теряет своих генетических вложений, если муж изменяет ей, а вот мужчина рискует неосознанно вырастить чужого ребенка. Исследования показывают: люди удивительным образом — будто пытаясь успокоить отцов — нередко говорят, что ребенок похож на папу, а не на маму. Причем, чаще всего это говорят родственники матери. Не то, чтобы женщине не нужно было беспокоиться о неверности мужа: ведь он может бросить ее, потратить время и деньги на любовницу или подцепить какое-нибудь венерическое заболевание. Но асимметрия предполагает, что мужья должны беспокоиться о неверности больше, чем жены. Во всяком случае, история и право отражают именно это. В большинстве сообществ измена мужу считалась незаконной и сурово каралась, в то время как на его адюльтер смотрели сквозь пальцы, либо наказание было легким. В Великобритании вплоть до XIX века оскорбленный муж мог подать гражданский иск против «соблазнителя» просто за «преступный разговор». Даже у жителей Тробриандских островов, которых Бронислав Малиновски (Bronislaw Malinowski) в 1927 году назвал сексуально раскованными, женщины, изменившие мужьям, приговаривались к смерти.
 
Этот двойной стандарт — яркий пример сексизма в нашем обществе. Однако законы не предусматривают подобного в отношении других преступлений: женщины никогда не наказываются суровее мужчин за кражу или убийство. Почему же измена — такой особенный случай? Потому что под удар ставится честь мужчины? Тогда жестоко накажем и любовника — это будет так же эффективно, как санкции против женщины. Потому что мужчины сплотились в войне полов? Но они не объединяются больше ни в чем. Именно в этом случае законы достаточно откровенны: все известные до сих пор своды определяют измену «в терминах брачного статуса женщины. Был ли женат любовник — к делу не относится». Законы звучат именно так, поскольку «они борются не с изменой как таковой, а с возможным рождением в семье чужого ребенка или даже просто с возникновением неуверенности, которую в этом плане создает адюльтер. Измена мужа не приводит к таким последствиям».
 
Когда герой романа Томаса Гарди (Thomas Hardy) Энджел Клэр в брачную ночь признался жене о своих досвадебных любовных приключениях, она с облегчением рассказала ему историю о том, как ее соблазнил Алек д’Эбервилль, и о ребенке, которого она от него родила, и который вскоре умер. Она считала, что их «преступления» равны.
 
«— Прости меня, как я тебя простила! Тебя я простила, Энджел…
— Ты… да… ты простила.
— Но ты меня не прощаешь?
— К чему говорить о прощении, Тэсс? Ты была одним человеком, теперь ты — другая. Господи, можно ли простить или не простить такое чудовищное превращение?»
 
Клэр оставил ее той же ночью.
 
Рыцарская любовь
 
Наша система спаривания очень усложняется тем, что мы передаем свое состояние потомкам. Наследование от родителя богатства или статуса для человека не уникальна. Есть птицы, наследующие родительскую территорию, оставаясь помогать им в выращивании следующих выводков. Гиены (самки которых доминируют над самцами и превосходят их по размеру) и многие обезьяны наследуют доминантный статус от матери. Но люди довели эту повадку до уровня искусства. При этом они чаще стремятся передать наследство сыновьям, а не дочерям. На первый взгляд, это невыгодно. Мужчина, оставляющий богатство последним, уверен, что оно будет передано дальше его внучкам.
 
А вот тот, кто оставляет свое добро первым, не может быть убежден, что наследующие состояние внуки — это действительно его внуки. В нескольких матрилинейных обществах половые связи настолько неупорядочены, что мужчины не могут быть уверены в отцовстве, и социальную роль отцов играют дяди с материнской стороны.
 
В социально стратифицированных обществах бедняки часто ценят своих дочерей больше, чем сыновей. Но это — не из-за неуверенности в отцовстве, а из-за того, что бедные дочери будут размножаться с большей вероятностью, чем бедные сыновья. Скажем, сын феодального крестьянина имел большие шансы остаться бездетным, зато его сестра, которую бесцеремонно забирали в местный замок, могла стать плодовитой наложницей. Потому-то, по некоторым свидетельствам, в XV и XVI веках в Берфордшире крестьяне оставляли больше добра своим дочерям, чем сыновьям. В немецкой Ост-Фрисландии XVIII века в стабильных популяциях фермеров было больше женщин, в растущих — мужчин. Если в сообществе не предвиделось подходящей для них деловой ниши, трудно не прийти к выводу, что третий и четвертый сыновья становились обузой для семьи. Поэтому с ними особо не церемонились, что отражалось на статистике рождений — в стабильных популяциях преобладали женщины.
 
Но у верхушки сообщества существовала обратная тенденция. Средневековые лорды часто отправляли дочерей в монастыри. По всему миру богачи всегда поддерживали сыновей, причем, нередко — только одного из них. Богатый или облеченный властью отец, передающий свои статус и состояние сыновьям, оставлял им все необходимое для того, чтобы стать успешными любовниками, у которых будет много незаконнорожденных сыновей. Дочери же такой возможности не имеют.
 
У этого момента есть интересное следствие: лучшее, что может сделать мужчина или женщина — это произвести богатому человеку законнорожденного наследника. Такая логика предполагает, что донжуаны не могут быть неразборчивы. Они должны соблазнять женщин с превосходными генами и с превосходными мужьями — таких, которые произведут наиболее плодовитых сыновей. В Средневековье это было доведено до уровня искусства. Адюльтер с наследницами и женами великих лордов считалась высшей формой рыцарской любви. И различные турниры были не более, чем способом произвести впечатление на жен сеньоров. Как сказал Эразм Дарвин:
 
Сражаясь, вепрь клыком удар наносит,
Потом плечом соперника отбросит,
А самки за сраженьем наблюдают
И восхищеньем победителя встречают.
Так, Первый Рыцарь, что воспет в стихах,
На гордом жеребце, с копьем в руках,
Чье мастерство другим внушает страх,
Как высших почестей в награду за труды
Склонившись, ждет улыбок Красоты.
 
В эпоху, когда законнорожденные сыновья великого лорда наследовали от него не только состояние, но и полигамность, наставление ему рогов стало своеобразным видом спорта. Тристан рассчитывал унаследовать королевство Корнуолл от своего дяди короля Марка. В Ирландии он игнорировал проявлявшую к нему интерес прекрасную Изольду — до тех пор, пока Марк не взял ее в жены. Поняв, что теряет наследство, Тристан почувствовал панику. Но он был намерен сохранить его хотя бы для своего сына — и стремительно проявил к Изольде огромный интерес. По крайней мере, именно так Лора Бетциг пересказывает эту старую сказку.
 
Проведенный ею анализ средневековой истории привел ее к мысли: желание произвести богатых наследников стало главным камнем преткновения между церковью и государством. К этому привела череда несвязанных друг с другом событий, случившихся примерно в X веке. Власть королей слабела, а местных феодалов — росла. По мере того, как устанавливалось право первородства, сеньоры стали больше беспокоиться о производстве законнорожденных наследников. Они разводились с бесплодными женами и оставляли свое состояние старшим сыновьям. В то же время набиравшее силы христианство боролось с конкурентами за доминирующие позиции на севере Европы. Ранняя церковь была одержима вопросами брака, развода, полигамии, измены и инцеста. Еще одним важным моментом оказалось то, что в X веке она стала набирать монахов и священников из аристократии.
 
Впрочем, одержимость церкви вопросами сексуальных отношений оказалась довольно избирательной. Она мало говорила о полигамии или о производстве большого числа незаконнорожденных детей (хотя и то, и другое было широко распространено и, вообще говоря, противоречило церковной доктрине), а сконцентрировалась на трех вещах. Во-первых, на разводе, вторичном браке и усыновлении. Во-вторых, на грудном вскармливании и периодах полового воздержания. В-третьих, на «инцесте» и запрете браков между людьми определенной степени родства. Во всех трех случаях церковь делала все, чтобы у лордов не было законнорожденных наследников. 
 
Мужчина, следовавший наставлениям церкви в 1100 году, не мог развестись с бесплодной женой; ни в коем случае не мог жениться вторично, пока была жива первая жена; не мог «легализовать» своего незаконнорожденного наследника; не мог заниматься любовью с женой «три недели в пасху, четыре — в Рождество, от одной до семи — на Троицу», а также в воскресенья, среды, пятницы, субботы (дни для покаяния и проповедей) и в различные праздники; не мог родить законнорожденного наследника от жены, если она была его менее, чем восьмиюродной сестрой — что исключало из числа потенциальных жен большинство благородных женщин на 300 миль вокруг; его жена не могла отдать грудную дочь кормилице, чтобы быстрее вернуться в фертильное состояние и зачать второго ребенка (в надежде, что теперь это будет сын). Все это использовалось в длительной кампании против рождения законных наследников. «Эта борьба между церковью и лордами за наследование началась тогда, когда первая стала наполняться младшими братьями богачей».

Представители церкви (лишенные наследства младшие сыновья) пытались регламентировать сексуальные нравы, дабы увеличить состояние самой церкви или даже вернуть себе собственность и титулы. Произведенный Генрихом VIII роспуск монастырей, последовал за его разрывом с Римом. Который, в свою очередь, произошел из-за неодобрения последним развода Генриха с бездетной Екатериной Арагонской. Это хорошая иллюстрация всей истории отношений церкви и государства.
 
Их борьба — просто частный случай в череде разношерстных эпизодов борьбы за богатство. Право первородства — основной способ удержать в семье богатство и связанную с ним полигамность, передать их в следующие поколения. Но существовали и иные варианты разбогатеть. Во-первых, сам брак. Взять в жены богатую наследницу — самый простой путь. При этом, стратегический брак и первородство работают друг против друга: если женщина не наследует отцовский капитал, то женитьба на ней ничего не даст. Однако среди представителей королевских династий Европы, в большинстве которых женщины тоже имели право наследовать трон (при отсутствии кандидатов-мужчин), любому наследнику всегда можно было найти хорошую кандидатку в супруги. Элеанора Аквитанская «принесла» английским королям большущий кусок Франции. Война за испанское наследство началась только ради того, чтобы предотвратить наследование тамошнего трона французским королем, на что тот претендовал в результате стратегического брака. Вплоть до начала XX века, когда английские аристократы женились на дочерях американских миллионеров, альянсы великих семей были надежным способом накопления богатства.
 
Другой вариант, практиковавшийся, в основном, рабовладельческими династиями американского юга, состоял в заключении брака внутри семьи. Нэнси Уилмсен Торнхилл (Nancy Wilmsen Thornhill) из университета Нью-Мехико заметила, что мужчины там женились на своих двоюродных сестрах чаще, чем на ком-либо еще. Исследовав генеалогии четырех южных семей, она обнаружила, что половина браков была внутрисемейными или состояла в «обмене родственниками» (когда, например, два брата женились на двух сестрах). В тот же самый исторический момент в семьях северян всего 6 % браков являлись родственными. Этот результат особенно интересен потому, что Торнхилл предсказала его раньше, чем получила. Богатство лучше строить на земле, которая, являясь дефицитом, ценна всегда, а не на удаче дельца, которая кому-то улыбается, а от кого-то отворачивается.
 
Торнхилл продолжает свои рассуждения: если одни люди пытаются использовать брак для накопления богатства, то другие хотят им в этом помешать. Верховные владыки в этих вопросах имеют и свои интересы, и инструменты для их соблюдения. Как раз данное обстоятельство и может объяснить распространенность запретов на кровосмесительные браки между двоюродными родственниками в одних сообществах и отсутствие таковых в других. Сильнее всего брак регулируется в наиболее социально расслоенных популяциях. У бразильских трумаи, слабо различающихся по своему достатку, брак между двоюродными родственниками всего лишь не одобряется. У социально более расслоенных восточноафриканских масаев он наказывается «жестокой поркой». У инков же любого, кто опрометчиво женился на своей родственнице (в достаточно широком смысле), лишали глаз, а затем четвертовали. Император, конечно, являлся исключением (его жена приходилась ему родной сестрой), а начиная с Пачакути возникла традиция брать в жены всех своих сводных сестер. Торнхилл заключает, что все эти правила вообще не связаны с генетическим вредом инцеста: они позволяли правителям предотвратить накопление богатства в других семьях, кроме его собственной. Потому-то они и делали для себя исключение из всех правил.
 
Дарвинистская история
 
Это научное направление называется дарвинистской историей, которую «традиционные» историки воспринимают со скептической ухмылкой (что весьма предсказуемо). С их точки зрения, накопление богатства само по себе не требует какого-либо объяснения. С точки зрения дарвиниста, оно должно было когда-то быть (либо все еще оставаться) средством для достижения репродуктивного успеха: никакая другая валюта для естественного отбора значения не имеет.
 
Исследуя полынных куропаток или морских слонов в их естественной среде обитания, мы можем быть абсолютно уверенны: они борются за максимизацию своего долгосрочного репродуктивного успеха. Гораздо труднее сказать то же самое о людях. Все мы стремимся к определенным вещам, и часто это — деньги, власть, безопасность и счастье. Тот факт, что человек не в состоянии передать их детям «в генах», считается свидетельством против правомерности эволюционного подхода к исследованию нашего общества. Но эволюционисты не говорят, что эти устремления являются билетами к репродуктивному успеху сегодня — они утверждают, что так было когда-то. Более того, это до сих пор, во многом, еще работает. Успешные люди чаще женятся повторно, чем неуспешные. И, даже учитывая, что контрацепция предотвращает непосредственный перевод повторных браков в репродуктивный успех, богачи все еще имеют столько же или даже больше детей, чем бедняки.
 
Однако у людей на Западе, очевидно, гораздо меньше детей, чем могло бы быть. Билл Айронс (Bill Irons) из Северо-Западного университета в Чикаго энергично взялся за изучение этого вопроса. Он говорит, что люди всегда считались с необходимостью давать детям «хороший жизненный старт». Они никогда не были готовы пожертвовать качеством жизни потомства во имя его количества. Поэтому когда дорогое образование стало предпосылкой успеха, люди смогли переориентироваться и уменьшить число детей в семье, чтобы быть в состоянии оплатить их обучение (приблизительно тогда случился демографический переход к низкой скорости прироста населения). Именно так тайцы объясняют то, что сегодня у них детей меньше, чем было у их родителей.
 
В нас не происходило генетических изменений с тех времен, когда мы были охотниками и собирателями. Поэтому где-то глубоко в мозгу современного мужчины сидят простые охотничье-собирательские правила: стремись к власти и используй ее для соблазнения женщин, которые принесут тебе наследников; стремись к богатству и используй его, чтобы покупать любовь чужих жен, которые родят тебе внебрачных детей. Это началось с человека, который делился куском рыбы или медом с привлекательной женой соседа в обмен на физическую близость, а продолжается поп-кумиром, провожающим фотомодель в свой автомобиль. От рыбы до машины история идет непрерывно — через шкуры и бисер, плуги и скот, мечи и замки. Богатство и власть — это путь к женщине. А женщина — это путь к генетической вечности.
 
Точно так же где-то в мозгу современной женщины сидит простой охотничье-собирательский калькулятор, с тех пор тоже не сильно изменившийся: стремись получить обеспечивающего тебя мужа, который будет кормить твоих детей и заботиться о них; стремись найти любовника, который передаст твоим детям первоклассные гены. Это началось с женщины, которая выходила за лучшего холостого охотника племени и спала с лучшим женатым — гарантируя своим детям хорошие питание и гены. И это продолжается до сих пор — когда жена промышленного магната растит ребенка, похожего на ее мускулистого охранника. Мужчины используются как источники отцовской заботы, богатства и генов.
 
Цинично? И вполовину не так цинично, как наша человеческая история.
 
Глава из книги Мэтта Ридли "Секс и эволюция человеческой природы"

«В экспериментальных работах надо сомневаться до тех пор, пока факты не заставляют отказаться от всяких сомнений»

Луи Пастер

Файлы

Космос: эволюция Вселенной, жизни и цивилизации

Генетическая одиссея человека

Советы молодым учёным

Отменить старение